Добро пожаловать к Солженицыну


Творчество Солженицына
Опубликовано: sternman , Включено: 14-4-2009

Творчество Солженицына

Реферат

                                 Оглавление

  Введение
  Глава 1 А. И. Солженицын. Творческий путь
        1.1 Анализ литературных произведений…………………………...6
        1.2 «В круге первом»………………………………………………..31
        1.3  Система   творческих   координат   Солженицына   –   «Архипелаг
              ГУЛАГ» …………………………………………………………54
        1.4 Один день зэка и история страны………………………………75
  Глава 2 Владимирская страница Солженицына
        2.1 «Не стоит село без праведника»……………………………….93
        2.2  Раковый корпус……………………...………………………….93
        2.3  Солженицын и Я……………………………………………….109

   Заключение……………………………………………………………….114

   Список литературы………………………………………………………120

                                  Введение
  Творчество Солженицына в последнее время заняло подобающее  ему  место  в
истории  отечественной  литературы  20   века.   Современные   последователи
творчества   Солженицына   больше   внимания   уделяют,   на   мой   взгляд,
политическим,   философским,    историческим    аспектам.    Лишь    касаясь
художественных  особенностей  произведений,   очень   многое   остается   за
пределами внимания критики.
  А ведь книги А. И. Солженицына – это история возникновения, разрастания и
существования Архипелага ГУЛАГ, ставшего олицетворением трагедии  России  20
века. От изображения трагедии страны  и  народа  неотделима  тема  страдания
человека, проходящая через все произведения. Особенность  книги  Солженицына
в том, что автор показывает «противостояние человека силе зла…»
  Каждое слово и  точно,  и  верно.  Герои  произведений  настолько  мудры.
Солженицын вернул  в  литературу  героя,  в  котором  соединились  терпение,
разумность,   расчетливая    сноровистость,    умение    приспособиться    к
нечеловеческим условиям, не потеряв  лица,  мудрое  понимание  и  правых,  и
виноватых, привычка напряженно думать «о времени и о себе».
  С 1914 года начинается для «всей земли нашей» «страшный выбор». «… И одна
революция. И другая революция. И весь свет перевернулся.» Вот здесь –  то  и
лежит начало развала во всей России. Отсюда пошли и безответная кротость,  и
дикая озлобленность,  и  жадность,  и  доброта  сильная  и  счастливая  «Две
загадки в мире есть: как родился – не помню, как умру – не  знаю».  А  между
этим – целая  жизнь.  Солженицынские  герои  являют  собой  пример  золотого
сердца. Тип  народного  проведения,  который  поэтизирует  Солженицын,  есть
основа и опора всей земли нашей.  Солженицын  ратовал  за  подлинных  чернь,
борцов, не склонных смириться с несправедливостью и злом: «Без них  –  то  и
не стоит село. Ни народ. Ни вся земля наша».
  Цель  моей  дипломной  работы  –  выявить   особенности   художественного
исследования  жизни  писателя,  диапазон  идейно  –  художественных  исканий
Солженицына. Это наиболее трудный  и  важный  вопрос  для  понимания  задач,
которые автор поставил перед собой.
  Большой писатель –  всегда  фигура  неоднозначная.  Вот  и  в  творчестве
Солженицына трудно понять и осознать, принять все безоговорочно, разом.
  Солженицын.  Человек,  прошедший  по  фронтам  Великой  Отечественной   и
арестованный в конце ее  как  изменник  Родины.  Тюрьмы,  лагеря,  ссылка  и
первая реабилитация в 1957 году. Смертельная болезнь  –  рак  –  и  чудесное
исцеление. Широкая известность в  годы  «оттепели»  и  замалчивание  в  пору
застоя. Нобелевская премия по литературе и исключение  из  союза  писателей,
мировая слава и изгнание из  СССР…  Что  значит  Солженицын  для  литературы
нашей, для общества? Задаю себе этот вопрос и  задумываюсь  над  ответом…  я
считаю, что в мире сейчас писатель  номер  один  –  Солженицын,  а  вершиной
русской  новеллистики  является,  на  мой  взгляд,  «Матренин  двор».   Хотя
вхождение в литературу обычно связывают с  «Одним  днем  Ивана  Денисовича».
Эту повесть выдвигали на Ленинскую премию. «Иван Денисович»  стал  для  всех
откровением. Это было открытием лагерной темы.
  «Матренин двор»  стал  откровением  для  меня.  Нет,  до  этого  работали
Овечкин, Абрамов, Солоухин…
  уже были написаны ранее рассказы Носова, «Деревня Бердяйка» Белова. Задел
деревенской  прозы  был.  Но  отправная  точка  –  «Матренин   двор».   Наша
деревенская проза вышла из «Матренина двора». Дело коснулось,  наконец,  как
и в «Привычном  деле» Белова, судьбы  простейшей  и  трагической.  Я  считаю
«Привычное дело» при всем глянце, какой  новелла  на  эту  повесть  критика,
трагедией  русской  семьи  и  русской  бабы.  Трагедия  деревенской  русской
женщины,  описанная  Солженицыным  –  наиболее  концентрированная,  наиболее
выразительная, вопиющая.
  И на каком художественном уровне! А язык?! Солженицын –  явление  русской
литературы, художник мирового масштаба.
  Оставаясь в любви к своей Родине, земле, людям, Солженицын в то же  время
поднимается до трагических, страшных моментов истории нашей.
  Весь творческий процесс писателя, на  мой  взгляд,  -  это  прежде  всего
процесс   внутреннего   борения   и    самоусовершенствования.    Внутреннее
усовершенствование    дается,    во-первых,    огромным    знанием    жизни,
соприкосновением   большой   культурой,   беспрестанным   чтением    хорошей
литературы. Писатель всегда, если он настоящий  писатель,  был  над  жизнью.
Всегда немножко впереди, выше. И всегда должен иметь возможность  оглянуться
назад, осмыслить время.
  Как сложно настоящему художнику творить. Надо  иметь  огромное  мужество,
благородство и культуру – внутреннюю культуру, – чтобы подняться над  своими
обидами.
  Присутствие  в  мире  Александра  Исаевича,  его  работа,  его  честь   –
путеводная звезда. Чтобы мы не совсем уж в темном углу  –  то  тыкались,  на
бревна не натыкались – освещает он нам путь.
  Аскетизм,  высочайшее самоотречение, когда  человек  так  поглощен  своим
творческим трудом, что все земное отпадает.
  Совестливый художник, просто хороший писатель Солженицын  написал  просто
русского человека с достоинством. Можно его на колени поставить, но  унизить
трудно. А унижая простой народ, любая система унижает прежде всего себя.
  Матрена, Иван Денисович и есть  истинно  русские  люди.  Как  станционный
смотритель Пушкина, Максим Максимова в  «Герое  нашего  времени»,  мужики  и
бабы из «Записок охотника  Тургенева,  толстовские  крестьяне,  бедные  люди
Достоевского, подвижники духа Лескова

 

                      .Глава 1 А. И. Солженицын. Творческий путь


                     1.1Анализ литературных произведений

      Александр Исаевич Солженицын сказал в  одном  из  своих  интервью:  «Я
отдал почти всю жизнь русской революции».
      Задача свидетельствовать об  утаенных  трагических  поворотах  русской
истории обусловила потребность поиска и осмысления их истоков.  Они  видятся
именно в русской  революции.  «Я  как  писатель  действительно  поставлен  в
положение говорить за умерших, но не  только  в  лагерях,  а  за  умерших  в
российской революции, —  так  обозначил  задачу  своей  жизни  Солженицын  в
интервью 1983 г. — Я 47 лет работаю  над  книгой  о  революции,  но  в  ходе
работы над ней обнаружил, что русский 1917 год  был  стремительным,  как  бы
сжатым, очерком мировой истории XX века. То есть буквально: восемь  месяцев,
которые  прошли  от  февраля  до  октября  1917  в  России,   тогда   бешено
прокрученные, — затем  медленно  повторяются  всем  миром  в  течение  всего
столетия. В последние  годы,  когда  я  уже  кончил  несколько  томов,  я  с
удивлением вижу, что я каким-то косвенным  образом  писал  также  и  историю
Двадцатого века» (Публицистика, т. 3, с. 142).
      Свидетелем и участником русской истории XX в. Солженицын  был  и  сам.
Окончание  физико-математического  факультета  Ростовского  университета   и
вступление во взрослую жизнь пришлось на 1941 г. 22  июня,  получив  диплом,
он  приезжает  на  экзамены  в  Московский   институт  истории,   философии,
литературы (МИФЛИ), на заочных курсах которого учился с  1939  г.  Очередная
сессия приходится на начало войны. В октябре  мобилизован  в  армию,  вскоре
попадает в офицерскую школу в Костроме. Летом 1942 г. —  звание  лейтенанта,
а в конце —  фронт:  Солженицын  командует  звукобатареей  в  артиллерийской
разведке. Военный опыт Солженицына и работа его звукобатареи отражены в  его
военной прозе конца 90-х гг. (двучастный  рассказ  «Желябугские  выселки»  и
повесть  «Адлиг  Швенкиттен»  —  «Новый  мир».   1999.   №   3).   Офицером-
артиллеристом он проходит путь от Орла до  Восточной  Пруссии,  награждается
орденами. Чудесным образом он  оказывается  в  тех  самых  местах  Восточной
Пруссии, где проходила армия генерала Самсонова. Трагический эпизод 1914  г.
— самсоновская  катастрофа  —  становится  предметом  изображения  в  первом
«Узле» «Краен Колеса» —  в  «Августе  Четырнадцатого».  9  февраля  1945  г.
капитана  Солженицына  арестовывают  на  командном  пункте  его  начальника,
генерала Травкина, который спустя уже год после ареста даст  своему  бывшему
офицеру характеристику, где вспомнит, не побоявшись, все  его  заслуги  —  в
том числе ночной вывод из окружения батареи в январе 1945 г., когда бои  шли
уже в Пруссии. После ареста  —  лагеря:  в  Новом  Иерусалиме,  в  Москве  у
Калужской заставы, в спецтюрьме № 16 в северном пригороде Москвы  (та  самая
знаменитая Марфинская шарашка, описанная в романе «В  круге  первом»,  1955-
1968). С 1949 г. — лагерь в Экибастузе (Казахстан). С 1953 г.  Солженицын  —
«вечный  ссыльнопоселенец»  в  глухом  ауле  Джамбулской  области,  на  краю
пустыни. В 1957 г. — реабилитация и сельская школа в  поселке  Торфо-продукт
недалеко от Рязани,  где  он  учительствует  и  снимает  комнату  у  Матрены
Захаровой,  ставшей  прототипом  знаменитой  хозяйки   «Матрениного   двора»
(1959).   В   1959   г.   Солженицын   «залпом»,   затри   недели,   создает
переработанный,  «облегченный»  вариант  рассказа  «Щ-854»,  который   после
долгих хлопот А.Т.  Твардовского  и  с  благословения  самого  Н.С.  Хрущева
увидел свет в «Новом мире» (1962. №  11)  под  названием  «Один  день  Ивана
Денисовича».
      К моменту первой публикации  Солженицын  имеет  за  плечами  серьезный
писательский опыт — около полутора десятилетий: «Двенадцать лет  я  спокойно
писал и писал. Лишь на тринадцатом дрогнул. Это  было  лето  1960  года.  От
написанных многих вещей — и  при  полной  их  безвыходности,  и  при  полной
беззвестности, я стал  ощущать  переполнение,  потерял  легкость  замысла  и
движения. В литературном подполье мне стало не  хватать  воздуха»,  —  писал
Солженицын в автобиографической книге «Бодался теленок с  дубом».  Именно  в
литературном подполье создаются романы «В  круге  первом»,  несколько  пьес,
киносценарий «Знают истину танки!»  о  подавлении  Экибастузского  восстания
заключенных, начата работа  над  «Архипелагом  ГУЛагом»,  Эвмыслен  роман  о
русской революции под кодовым названием  «Р-17»,  воплотившийся  десятилетия
спустя в эпопею «Красное Колесо».
      В середине 60-х гг. создается повесть «Раковый корпус»  (1963-1967)  и
«облегченный» вариант романа «В круге  первом».  Опубликовать  их  в  «Новом
мире» не удается, и оба выходят в 1968 г. на Западе. В  это  же  время  идет
начатая ранее работа над «Архипелагом ГУЛагом»(1958-1968;  1979)  и  эпопеей
«Красное Колесо» (интенсивная работа низ большим  историческим  романом  «Р-
17», выросшим в эпопею «Красное Колесо», начата в 1969 г.).
      В 1970 г. Солженицын становится лауреатом Нобелевской премий.  выехать
из СССР он не хочет, опасаясь лишиться гражданства  и  возможности  бороться
на родине — поэтому личное получение премии  и  речь  нобелевского  лауреата
пока откладываются. История с получением Нобелевской премии описана в  главе
«Нобелиана» («Бодался теленок с дубом»). В то же время его положение в  СССР
все более ухудшается: принципиальная  и  бескомпромиссная  идеологическая  и
литературная позиция приводит к исключению из Союза писателей  (ноябрь  1969
г.), в советской прессе разворачивается  кампания  травли  Солженицына.  Это
заставляет его  дать  разрешение  на  публикацию  в  Париже   книги  «Август
Четырнадцатого» (1971) — первого тома эпопеи «Красное Колесо». В 1973  г.  в
парижском  издательстве  YMCA-PRESS  увидел  свет  первый  том   «Архипелага
ГУЛага».
      Идеологическая оппозиционность не только не  скрывается  Солженицыным,
но и прямо декларируется. Он пишет  целый  ряд  открытых  писем:  Письмо  IV
Всесоюзному  съезду  Союза  советских  писателей  (1967),  Открытое   письмо
Секретариату Союза писателей РСФСГ (1969), Письмо  вождям  Советского  Союза
(1973), которое посылает по почте адресатам в ЦК КПСС, а не получив  ответа,
распространяет в самиздате. Писатель создает цикл  публицистических  статей,
которые предназначаются для философско-публицистического сборника».  «Из-под
глыб» («На возврате дыхания и сознания», «Раскаяние  и  самоограничение  как
категории национальной жизни», «Образованщина»), «Жить не по лжи!» (1974).
      Разумеется, говорить о публикации этих произведений не  приходилось  —
они распространялись в самиздате.
      В 1975 г. опубликована автобиографическая  книга  «Бодался  теленок  с
дубом», представляющая собой подробный рассказ о  творческом  пути  писателя
от начала литературной деятельности до второго  ареста  и  высылки  и  очерк
литературной среды и нравов 60-х — начала 70-х гг.
      В феврале 1974 г. на пике разнузданной травли, развернутой в советской
прессе, Солженицына арестовывают и заключают в Лефортовскую тюрьму.  Но  его
ни с чем не  сравнимый  авторитет  у  мировой  общественности  не  позволяет
советскому руководству просто расправиться с писателем, поэтому  его  лишают
советского гражданства и высылают из СССР. В ФРГ,  ставшей  первой  страной,
принявшей  изгнанника,  он  останавливается  у  Генриха  Бёлля,  после  чего
поселяется в  Цюрихе  (Швейцария).  О  жизни  на  Западе  повествует  вторая
автобиографическая  книга  Солженицына   «Угодило   зернышко   промеж   двух
жерновов», публикацию которой он начал в «Новом мире» в 1998 и  продолжил  в
1999 г.
      В 1976 г. писатель с семьей переезжает  в  Америку,  в  штат  Вермонт.
Здесь он работает над полным собранием сочинений и  продолжает  исторические
исследования, результаты которых ложатся в основу эпопеи «Красное Колесо».
      Солженицын всегда был уверен в том, что вернется в Россию. Даже в 1983
г.,  когда  мысль  об  изменении  социально-политической  ситуации  в   СССР
казалась  невероятной,  на  вопрос  западного  журналиста   о   надежде   на
возвращение в Россию писатель  ответил:  «Знаете,  странным  образом,  я  не
только надеюсь, я внутренне в этом убежден. Я просто живу в  этом  ощущении:
что обязательно я вернусь при жизни. При этом  я  имею  в  виду  возвращение
живым  человеком,  а  не   Книгами,   книги-то,   конечно,   вернутся.   Это
противоречит всяким разумным рассуждениям,  я  не  могу  сказать:  по  каким
объективным причинам это может быть, раз я уже не молодой человек.  Но  ведь
и часто История идет до такой  степени  неожиданно,  что  мы  самых  простых
Вещей не можем предвидеть» (Публицистика, т. 3, с. 140).
      Предвидение Солженицына сбылось: уже в конце 80-х гг. это  возвращение
стало постепенно осуществляться.  В  1988  г.  Солженицыну  было  возвращено
гражданство СССР, а в 1989 г. в «Новом мире» публикуются Нобелевская  лекция
и главы из «Архипелага ГУЛага» » затем, в 1990 г. — романы «В круге  первом»
и «Раковый корпус». В 1994г писатель возвратился  в  Россию.  С  1995  г.  в
«Новом мире» публикует» новый цикл — «двучастные» рассказы.
      Цель и смысл жизни Солженицына — писательство: «Моя жизнь,  -  говорил
он, — проходит с утра до позднего вечера в работе. Нет  никаких  исключений,
отвлечений, отдыхов, поездок, — в этом смысле» действительно делаю  то,  для
чего я был рожден» (Публицистика, т.3 с. 144). Несколько письменных  столов,
на  которых  лежат  десятки  раскрытых  книг   и   незаконченные   рукописи,
составляют основное бытовое окружение писателя — и  в  Вермонте,  в  США,  и
теперь, по boi. вращении в Россию. Каждый год  появляются  новые  его  вещи:
публицистическая книга «Россия в  обвале»  о  нынешнем  состоянии  и  судьбе
русского народа увидела свет в 1998 г.  В  1999-м  «Новый  мир»  опубликовал
новые произведения Солженицына, в которых он обращается к нехарактерной  для
него ранее тематике военной прозы.
      Анализ литературных произведений
      Не будет преувеличением сказать, что  предметом  изображения  в  эпосе
Солженицына стал русский XX  век  во  всех  его  трагических  изломах  —  от
Августа Четырнадцатого до сего дня. Но будучи в первую  очередь  художником,
он пытается понять, как  эти  события  отразились  на  русском  национальном
характере.
      Концепция личности в рассказах 60-х и 90-х гг. В свое время М. Горький
очень точно охарактеризовал противоречивость  характера  русского  человека:
«Люди пегие — хорошие и  дурные  вместе».  Во  многом  эта  «пегость»  стала
предметом исследования и у Солженицына.
      В  главном  герое  рассказа  «Случай  на  станции  Кочетовка»  (1962),
молоденьком лейтенанте Васе  Зотове,  воплощены  самые  добрые  человеческие
черты: интеллигентность, распахнутость навстречу фронтовику  или  окруженцу,
вошедшему в комнату линейной комендатуры, искреннее желание помочь  в  любой
ситуации. Два женских образа, лишь  слегка  намеченные  писателем,  оттеняют
глубинную  непорочность  Зотова,  и  даже  сама  мысль   об   измене   жене,
оказавшейся в оккупации под немцами, невозможна для него.
      Композиционный центр рассказа составляет встреча Зотова с отставшим от
своего эшелона окружением, который поражает его  своей  интеллигентностью  и
мягкостью. Все — слова,  интонации  голоса,  мягкие  жесты  этого  человека,
способного  даже  в  надетой  на  него  чудовищной   рванине   держаться   с
достоинством и мягкостью, припекает героя: ему  «была  на  редкость  приятна
его  манера  говорить;  его  манера  останавливаться,  если  казалось,   что
собеседник хочет возразить; его  манера  не  размахивать  руками,  а  как-то
легкими движениями пальцев пояснять свою  речь».  Он  раскрывает  перед  ним
свои полудетские мечты о бегстве в Испанию, рассказывает о  своей  тоске  по
фронту и предвкушает несколько часов  чудесного  общения  с  интеллигентным,
культурным и знающим человеком — актером до войны, ополченцем  без  винтовки
— в ее начале, недавним окружением, чудом выбравшимся из  немецкого  «котла»
и теперь вот отставшим от своего  поезда  —  без  документов,  с  ничего  не
значащим догонным листом,  в  сущности,  и  не  документом.  И  здесь  автор
показывает борьбу двух начал в душе Зотова: человеческого и  бесчеловечного,
злого, подозрительного, Уже после того, как  между  Зотовым  и  Тверитиновым
пробежала искра понимания, возникшая некогда между маршалом  Даву  и  Пьером
Безуховым, спасшая тогда Пьера от расстрела,  в  сознании  Зотова  возникает
циркуляр,  перечеркивающий  симпатию  и  доверие,  возникшее   между   двумя
сердцами, которые еще не успели выстыть на войне. «Лейтенант  надел  очки  и
опять смотрел в догонный лист. Догонный лист, собственно, не  был  настоящим
документом, он составлен был СО  слов  заявителя  и  мог  содержать  в  себе
правду, а мог и ложь. Инструкция требовала крайне  пристально  относиться  к
окруженцам, а тем более — одиночкам». И случайная обмолвка  Тверитинова  (он
спрашивает  всего  лишь,  как  раньше  назывался  Сталинград)  оборачивается
неверием   в   юной   и   чистой   душе   Зотова,   уже   отравленной   ядом
подозрительности: «И — все оборвалось  и  охолонуло  в  Зотове.  Значит,  не
окруженец. Подослан! Агент! Наверно, белоэмигрант, потому и  манеры  такие».
То, что спасло Пьера, не спасло несчастного  и  беспомощного  Тверитинова  —
молоденький лейтенант  «сдает»  только  что  полюбившегося  и  так  искренне
заинтересовавшего его человека в НКВД. И последние слова  Тверитинова:  «Что
вы делаете! Что вы  делаете!  Ведь  этого  не  исправишь!!»—  подтверждаются
последней, аккордной, как всегда у Солженицына, фразой:  «Но  никогда  потом
во всю Жизнь Зотов не мог забыть этого человека...».
      Наивная доброта и жестокая подозрительность — два  качества,  Казалось
бы, несовместимые,  но  вполне  обусловленные  советской  эпохой  30-х  гг.,
сочетаются в душе героя.
      Противоречивость характера предстает иногда и с комической  стороны  —
как в рассказе «Захар-Калита» (1965).
      Этот небольшой рассказ весь построен на противоречиях, и в этом смысле
он очень характерен для поэтики писателя. Его  нарочито  облегченное  начало
как бы пародирует расхожие мотивы исповедальной или  лирической  прозы  60-х
гг., явно упрощающие проблему национального характера.
      «Друзья   мои,   вы   просите   рассказать   что-нибудь   из   летнего
велосипедного?» — этот зачин, настраивающий  на  нечто  летнее  отпускное  и
необязательное,  контрастирует  с  содержанием  самого  рассказа,   где   на
нескольких страницах воссоздается картина сентябрьской битвы 1380  г.  Но  и
оборачиваясь на шесть столетий назад, Солженицын не может  сентиментально  и
благостно,  в  соответствии   с   «велосипедным»   зачином,   взглянуть   на
обремененное историографичной торжественностью  поворотное  событие  русской
истории: «Горька правда истории,  но  легче  высказать  ее,  чем  таить:  не
только черкесов и генуэзцев привел Мамай, не только литовцы  с  ним  были  в
союзе, но и князь рязанский Олег. Для того  и  перешли  русские  через  Дон,
чтобы Доном ощитить свою спину от своих же,  от  рязанцев:  не  ударили  бы,
православные». Противоречия, таящиеся в душе одного человека,  характерны  и
для нации в целом — «Не отсюда  ли  повелась  судьба  России?  Не  здесь  ли
совершен поворот ее истории? Всегда ли только через Смоленск и Киев  роились
на нас враги?..». Так от противоречивости национального сознания  Солженицын
делает шаг к исследованию  противоречивости  национальной  жизни,  приведшей
уже значительно позже к другим поворотам русской-истории.
      Но если повествователь может поставить перед  собой  такие  вопросы  и
осмыслить их, то главный герой рассказа, самозванный  сторож  Куликова  поля
Захар-Калита, просто воплощает в себе почти инстинктивное желание  сохранить
утраченную было историческую память. Толку от его  постоянного,  дневного  и
ночного пребывания  на  поле  нет  никакого  —  но  сам  факт  существования
смешного чудаковатого  человека  значим  для  Солженицына.  Перед  тем,  как
описать его, он как бы останавливается в  недоумении  и  даже  сбивается  на
сентиментальные, почти  карамзинские  интонации,  начинает  фразу  со  столь
характерного   междометия   «Ах»,   а    заканчивает    вопросительными    и
восклицательными знаками.
      С одной стороны,  Смотритель  Куликова  поля  со  своей  бессмысленной
деятельностью смешон, как смешны его уверения дойти в поисках своей,  только
ему  известной  правды,   до   Фурцевой,   тогдашнего   министра   культуры.
Повествователь не может  удержаться  от  смеха,  сравнивая  его  с  погибшим
ратником, рядом с которым, правда, нет ни меча,  ни  шита,  а  вместо  шлема
кепка затасканная да около руки мешок с  подобранными  бутылками.  С  другой
стороны, совершенно бескорыстная и бессмысленная, казалось  бы,  преданность
Полю как зримому воплощению русской истории заставляет видеть в этой  фигуре
нечто настоящее — скорбь. Авторская позиция не прояснена  —  Солженицын  как
бы балансирует на грани комического и серьезного, видя одну  из  причудливых
и незаурядных  форм  русского  национального  характера.  Комичны  при  всей
бессмысленности его жизни на Поле (у героев даже возникает  подозрение,  что
таким образом Захар-Калита увиливает от тяжелой сельской  работы)  претензия
на серьезность  и  собственную  значимость,  его  жалобы  на  то,  что  ему,
смотрителю Поля, не выдают оружия. И рядом с этим — совсем уж не  комическая
страстность   героя   доступными   ему   способами   свидетельствовать    об
исторической  славе  русского  оружия.  И  тогда  «сразу   отпало   все   то
насмешливое и снисходительное, что мы думали о нем вчера. В  это  заморозное
утро встающий из копны, он был уже не Смотритель, а как бы Дух  этого  Поля,
стерегущий, не покидавший его никогда».
      Разумеется, дистанция между повествователем и  героем  огромна:  герою
недоступен   тот   исторический   материал,   которым   свободно   оперирует
повествователь, они принадлежат разной культурной и социальной  среде  —  но
сближает  их  истинная  преданность   национальной   истории   и   культуре,
принадлежность  к  которой  дает   возможность   преодолеть   социальные   и
культурные различия.
      Обращаясь к народному характеру в рассказах, опубликованных  в  первой
половине  60-х  гг.,  Солженицын  предлагает  литературе   новую   концепцию
личности. Его герои, такие, как Матрена, Иван Денисович (к  ним  тяготеет  и
образ  дворника  Спиридона  из  романа  «В  круге  первом»),   —   люди   не
рефлексирующие, живущие некими природными, как бы данными извне,  заранее  и
не ими выработанными представлениями. И следуя  этим  представлениям,  важно
выжить физически в условиях, вовсе не способствующих физическому  выживанию,
но не Ценой потери собственного человеческого достоинства.  Потерять  его  —
значит погибнуть,  то  есть,  выжив  физически,  перестать  быть  человеком,
утратить не только уважение  других,  но  и  уважение  к  самому  себе,  что
равносильно смерти. Объясняя эту, условно  говоря,  этику  выживания,  Шухов
вспоминает слова своего  первого  бригадира  Куземина:  «В  лагере  вот  кто
подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется  да  кто  к  куму  ходит
стучать».
      С образом Ивана Денисовича в литературу как  бы  пришла  новая  этика,
выкованная в лагерях, через которые прошла очень уж немалая часть  общества.
(Исследованию этой этики посвящены  многие  страницы  «Архипелага  ГУЛага».)
Шухов,  не  желая  потерять  человеческое  достоинство,  вовсе  не   склонен
принимать на себя все удары лагерной жизни — иначе просто  не  выжить.  «Это
верно, кряхти да гнись, — замечает он. — А упрешься — переломишься». В  этом
смысле писатель отрицает общепринятые романтические представления  о  гордом
противостоянии личности трагическим обстоятельствам,  на  которых  воспитала
литература поколение советских людей 30-х гг.  И  в  этом  смысле  интересно
противопоставление Шухова и кавторанга Буйновского, героя,  принимающего  на
себя  удар,  но  часто,  как  кажется  Ивану  Денисовичу,   бессмысленно   и
губительно для самого себя.  Наивны  протесты  кавторанга  против  утреннего
обыска на морозе только что проснувшихся после подъема, дрожащих  от  холода
людей:
      «Буйновский — в горло, на миноносцах своих  привык,  а  в  лагере  три
месяцев нет:
      — Вы права не имеете людей на  морозе  раздевать!  Вы  девятую  статье
уголовного кодекса не знаете!..
      Имеют. Знают. Это ты, брат, еще не знаешь».
      Чисто народная, мужицкая практичность Ивана  Денисовича  помогает  ему
выжить и сохранить себя человеком — не ставя перед  собой  вечных  вопросов,
не стремясь обобщить опыт своей военной и  лагерной  жизни,  куда  он  попал
после плена (ни следователь, допрашивавший  Шухова,  ни  он  сам  так  и  не
смогли придумать, какое именно задание немецкой разведки он выполнял).  Ему,
разумеется, недоступен  уровень  историко-философского  обобщения  лагерного
опыта как грани национально-исторического  бытия  XX  столетия,  на  который
встанет сам Солженицын в «Архипелаге ГУЛаге».
      В рассказе «Один день  Ивана  Денисовича»  перед  Солженицыным  встает
творческая задача совместить  две  точки'зрения  —  автора  и  героя,  точки
зрения не противоположные, а схожие идеологически, но различающиеся  уровнем
обобщения и широтой  материала.  Эта  задача  решается  почти  исключительно
стилевыми средствами, когда между речью автора и персонажа  существует  чуть
заметный зазор, то увеличивающийся, то практически исчезающий.
      Солженицын обращается к сказовой манере  повествования,  дающей  Ивану
Денисовичу возможность  речевой  самореализации,  но  это  не  прямой  сказ,
воспроизводящий  речь  героя,  а  вводящий  образ  повествователя,   позиция
которого близка позиции героя. Такая  повествовательная  форма  позволяла  в
какие-то моменты дистанцировать  автора  и  героя,  совершить  прямой  вывод
повествования из «авторской шуховской» в «авторскую солженицынскую»  речь...
Сдвинув границы шуховского жизнеощущения, автор получил право увидеть и  то,
чего не мог увидеть его герой, то, что находится вне шуховской  компетенции,
при этом соотношение авторского речевого плана с  планом  героя  может  быть
сдвинуто и в обратном направлении — их точки  зрения  и  их  стилевые  маски
тотчас  же  совпадут.  Таким  образом,   «син-таксико-стилистический   строй
повести  сложился   в   результате   своеобразного   использования   смежных
возможностей сказа, сдвигов от несобственно-прямой к  несобственно-авторской
речи»3,  в  равной  степени  ориентированных  на   разговорные   особенности
русского языка.
      И герою, и повествователю  (здесь  очевидное  основание  их  единства,
выраженного  в  речевой  стихии  произведения)  доступен  тот   специфически
русский взгляд  на  действительность,  который  принято  называть  народным.
Именно опыт чисто «мужицкого» восприятия лагеря как одной из сторон  русской
жизни XX в. и проложил путь повести к читателю «Нового мира» и всей  страны.
Сам Солженицын так вспоминал об этом в «Теленке»:
      «Не скажу, что такой точный план,  но  верная  догадка-предчувствие  у
меня в том и была:  к  этому  мужику  Ивану  Денисовичу  не  могут  остаться
равнодушны верхний мужик  Александр  Твардовский  и  верховой  мужик  Никита
Хрущев. Так и сбылось: даже не поэзия  и  даже  не  политика  ':-     решили
судьбу моего рассказа, а вот эта его доконная мужицкая суть, столько  у  нас
осмеянная, потоптанная и охаянная с Великого Перелома,  да  и  поранее»  (с.
27).
      В опубликованных тогда рассказах Солженицын не подошел еще к Одной  из
самых важных для него тем — теме  сопротивления  антинародному  режиму.  Она
станет одной из важнейших в «Архипелаге ГУЛаге». Пока  писателя  интересовал
сам народный характер и его существование «в самой нутряной  России  —  если
такая где-то была, жила», в той самой России, которую ищет повествователь  в
рассказе «Матренин двор». Но он находит не нетронутый смутой XX в.  островок
естественной русской жизни, а народный характер, сумевший в этой смуте  себя
сохранить. «Есть такие прирожденные ангелы, — писал в  статье  «Раскаяние  и
самоограничение» писатель, как бы характеризуя и Матрену, —  они  как  будто
невесомы, они скользят как бы поверх этой жижи, нисколько в ней  не  утопая,
даже касаясь ли стопами ее поверхности? Каждый из нас встречал таких, их  не
десятеро и не сто на Россию, это —  праведники,  мы  их  видели,  удивлялись
(«чудаки»), пользовались их добром, в хорошие минуты  отвечали  им  тем  же,
они располагают, — и тут же погружались опять на  нашу  обреченную  глубину»
(Публицистика, т. 1, с. 61). В чем суть праведности Матрены? В жизни  не  по
лжи, скажем мы теперь словами самого  писателя,  произнесенными  значительно
позже. Она вне сферы героического  или  исключительного,  реализует  себя  в
самой что ни на есть обыденной, бытовой ситуации,  испытывает  на  себе  все
«прелести»  советской  сельской  нови  50-х  гг.:  проработав   всю   жизнь,
вынуждена хлопотать пенсию не за  себя,  а  за  мужа,  пропавшего  с  начала
войны, отмеривая пешком километры и  кланяясь  конторским  столам.  Не  имея
возможности купить торф, который добывается везде вокруг,  но  не  продается
колхозникам, она,  как  и  все  ее  подруги,  вынуждена  брать  его  тайком.
Создавая  этот  характер,  Солженицын   ставит   его   в   самые   обыденные
обстоятельства  сельской  колхозной  жизни  50-х  гг.  с  ее  бесправием   и
надменным пренебрежением обычным, несановным человеком. Праведность  Матрены
состоит в ее способности сохранить свое человеческое и в  столь  недоступных
для этого условиях.  •
      Но кому противостоит Матрена, иными словами, в столкновении  с  какими
силами проявляется ее сущность? В столкновении с Фаддеем,  черным  стариком,
представшим перед рассказчиком, школьным учителем и Матрениным  жильцом,  на
пороге ее избы, когда пришел с униженной просьбой за внука?  Этот  порог  он
переступил и сорок лет назад, с яростью в сердце и с топором в  руках  -  не
дождалась его невеста с войны, вышла замуж за  брата.  «Стал  на  пороге,  —
рассказывает  Матрена.  —  Я  как  закричу!  В  колена  б  ему  бросилась!..
Нельзя... Ну, говорит, если б то не брат мой  родной  -  я  бы  вас  порубал
обоих!».
      По мнению некоторых  исследователей,  рассказ  «Матренин  двор  скрыто
мистичен.
      Уже  в  самом  конце  рассказа,  после  смерти   Матрены,   Солженицын
перечисляет негромкие ее достоинства:
      «Не понятая и брошенная даже мужем своим, схоронившая шесть детей,  но
не нрав свой  общительный,  чужая  сестрам,  золовкам,  смешная,  по-глупому
работающая на других бесплатно, — она не скопила имущества к смерти. Грязно-
белая коза, колченогая кошка, фикусы...
      Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый праведник,
без которого, по пословице, не стоит село.
      Ни город.
      Ни вся земля наша».
      И остродраматический финал рассказа  (Матрена  погибает  под  поездом,
помогая перевозить Фаддею бревна ее же собственной избы)   придает  концовке
совершенно особый, символический смысл: ее ведь больше нет, стало  быть,  не
стоит село без нее? И город? И вся земля наша?
       В 1995—1999 гг. Солженицын опубликовал  новые  рассказы,  которые  он
назвал   «двучастными».    Важнейший    их    композиционный    принцип    —
противоположность двух  частей,  что  дает  возможность  сопоставления  двух
человеческих  судеб  и  характеров,  проявивших  себя  по  разному  в  общем
контексте исторических обстоятельств.  Их  герои  —  и  люди,  казалось  бы,
канувшие в безднах русской истории, и оставившие в ней  яркий  след,  такие,
например, как маршал  Г.К.  Жуков,  —  рассматриваются  писателем  с  сугубо
личной  стороны,  вне  зависимости  от  официальных  регалий,  если  таковые
имеются. Проблематику этих рассказов формирует  конфликт  между  историей  и
частным человеком. Пути разрешения этого конфликта,  сколь  ни  казались  бы
они различными, всегда приводят к  одному  результату:  человек,  утративший
веру и дезориентированный в историческом пространстве, человек,  не  умеющий
жертвовать собой и идущий на компромисс, оказывается перемолот  и  раздавлен
страшной эпохой, в которую ему выпало жить.
            Павел Васильевич Эктов — сельский интеллигент, смысл своей жизни
видевший в служении народу, уверенный, что «не требует  никакого  оправдания
повседневная помощь крестьянину в его текущих  насущных  нуждах,  облегчение
народной нужды в любой реальной форме». Во время гражданской войны Эктов  не
увидел для себя, народника и народолюбца,  иного  выхода,  как  примкнуть  к
крестьянскому повстанческому движению,  возглавляемому  атаманом  Антоновым.
Самый  образованный  человек  среди  сподвижников   Антонова,   Эктов   стал
начальником его штаба. Солженицын показывает  трагический  зигзаг  в  судьбе
этого  великодушного  и  честного  человека,  унаследовавшего   от   русской
интеллигенции неизбывную нравственную потребность служить народу,  разделять
крестьянскую боль. Но выданный теми же крестьянами («на вторую же  ночь  был
выдан чекистам по доносу соседской бабы»), Эктов  сломлен  шантажом:  он  не
может найти в себе сил пожертвовать женой  и  дочерью  и  идет  на  страшное
преступление, по сути дела, «сдавая» весь антоновский штаб —  тех  людей,  к
которым он пришел сам, чтобы разделить их боль, с  которыми  ему  необходимо
было быть в лихую годину, чтобы не прятаться в своей норке в  Тамбове  и  не
презирать  себя!  Солженицын  показывет   судьбу   раздавленного   человека,
оказавшегося перед неразрешимым жизненным уравнением  и  не  готовым  к  его
решению. Он может положить на алтарь свою жизнь, но жизнь дочери и  жены?  В
силах  ли  вообще  человек  сделать  подобное?  «Великий   рычаг   применили
большевики: брать в заложники семьи».
      Условия таковы, что и добродетельные качества  человека  оборачиваются
против него. Кровавая гражданская война  зажимает  частного  человека  между
двух жерновов,  перемалывая  его  жизнь,  его  судьбу,  семью,  нравственные
убеждения.
      «Пожертвовать женой и Маринкой (дочерью. —  М.Г.),  переступить  через
них — разве он мог??
      За кого еще на свете — или за что еще на свете? — он отвечает  больше,
чем за них?
      Да вся полнота жизни — и были они.
      И самому — их сдать? Кто это может?!.».
      Ситуация  предстает  перед   Эго   как   безысходная.   Безрелигиозно-
гуманистическая  традиция,  восходящая  к   ренессансной   эпохе   и   прямо
отрицаемая Солженицыным в его  Гарвардской  речи,  мешает  человеку  ощутить
свою ответственность шире, чем  за  семью.  «В  рассказе  «Эго»,  —  считает
современный исследователь  П.  Спиваковский,  —  как  раз  и  показано,  как
безрелигиозно-гуманистическое   сознание    главного    героя    оказывается
источником предательства». Невнимание героя к проповедям сельских батюшек  —
очень характерная черта мироощущения русского интеллигента, на  которую  как
бы  вскользь  обращает  внимание  Солженицын.   Ведь   Эктов   —   сторонник
«реальной», материальной, практической  деятельности,  но  сосредоточенность
только на ней одной, увы, ведет к  забвению  духовного  смысла  жизни.  Быть
может, церковная проповедь, от  которой  самонадеянно  отказывается  Эго,  и
могла  быть  источником  «той  самой  реальной  помощи,  без  которой  герой
попадает    в    капкан    собственного    мировоззрения»,    того    самого
гуманистического,  безрелигиозного,  не  дающего   личности   ощутить   свою
ответственность перед Богом, а свою собственную судьбу — как  часть  Божьего
промысла.
        Человек  перед  лицом  нечеловеческих   обстоятельств,   измененный,
размолотый  ими,  неспособный  отказаться   от   компромисса   и,   лишенный
христианского мировоззрения, беззащитный перед условиями вынужденной  сделки
(можно ли судить за это Эго?) — еще одна типичная ситуация нашей истории.
        К  компромиссу  Эго  привели  две   черты   русского   интеллигента:
принадлежность  к  безрелигиозному  гуманизму  и  следование   революционно-
демократической традиции. Но, как  это  ни  парадоксально,  схожие  коллизии
увидел  писатель  и  в  жизни  Жукова  (рассказ   «На   Краях»,   двучастной
композицией сопряженный с «Эго»). Удивительна связь  его  судьбы  с  судьбой
Эго — оба воевали на одном фронте, Только по разные его стороны: Жуков —  на
стороне красных, Эго — восставших крестьян. И ранен был Жуков на этой  войне
с собственным народом,  но,  в  отличие  от  идеалиста  Эго,  выжил.  В  его
истории, исполненной взлетами  и  падениями,  в  победах  над  немцами  и  в
мучительных поражениях  в  аппаратных  играх  с  Хрущевым,  в  предательстве
людей, которых сам некогда спасал (Хрущева — дважды, Конева  от  сталинского
трибунала в 1941 г.), в бесстрашии юности, в  полководческой  жестокости,  в
старческой беспомощности Солженицын пытается найти  ключ  к  пониманию  этой
судьбы, судьбы маршала, одного из тех русских  воинов,  кто,  по  словам  И.
Бродского, «смело входили в чужие столицы, /  но  возвращались  в  страхе  в
свою» («На смерть Жукова», 1974). Во  взлетах  и  в  падениях  он  видит  за
железной волей маршала слабость, которая проявилась во  вполне  человеческой
склонности  к  компромиссам.  И  здесь  —  продолжение  самой  важной   темы
творчества Солженицына,  начатой  еще  в  «Одном  дне  Ивана  Денисовича»  и
достигшей  кульминации  в  «Архипелаге   ГУЛаге»:   эта   тема   связана   с
исследованием границы компромисса, которую должен  знать  человек,  желающий
не потерять себя. Разбавленный инфарктами и инсультами, старческой  немощью,
предстает в конце рассказа Жуков — но не в этом  его  беда,  а  в  очередном
компромиссе (вставил в книгу воспоминаний две-три  фразы  о  роли  в  победе
политрука  Брежнева),  на  который  он  пошел,  дабы  увидеть   свою   книгу
опубликованной. Компромисс и нерешительность  в  поворотные  периоды  жизни,
тот самый страх, который испытывал, возвращаясь в свою  столицу,  сломили  и
прикончили маршала – по другому, чем Эго, но,  по  сути,  так  же.  Как  Эго
беспомощен что-либо изменить, когда страшно и жестоко  предает,  Жуков  тоже
может лишь беспомощно оглянуться на краю жизни: «Может быть, еще тогда,  еще
тогда — надо было решиться?  0-ох,  кажется  —  дурака,  дурака  свалял?..».
Герою не дано понять, что он ошибся не тогда, когда не  решился  на  военный
переворот и не стал русским де Голем, а когда он, крестьянский сын, чуть  ли
не молясь на своего куира Тухачевского, участвует в уничтожении  породившего
его мира русской деревни, когда  крестьян  выкуривали  из  лесов  газами,  а
«пробандиченные» деревни сжигались нацело.
      Рассказы об Эктове и Жукове обращены  к  судьбам  субъективно  честных
людей,  сломленных  страшными  историческими   обстоятельствами   советского
времени. Но возможен  и  иной  вариант  компромисса  с  действительностью  —
полное и радостное подчинение ей и естественное забвение любых мук  совести.
Об этом  рассказ  «Абрикосовое  варенье».  Первая  часть  этого  рассказа  —
страшное письмо, адресованное  живому  классику  советской  литературы.  Его
пишет   полуграмотный   человек,   который   вполне    отчетливо    осознает
безвыходность советских жизненных тисков, из которых он,  сын  раскулаченных
родителей, уже не выберется, сгинув в трудлагерях:
      «Я — невольник в предельных  обстоятельствах,  и  настряла  мне  такая
прожитьба до  последней  обиды.  Может,  вам  недорого  будет  прислать  мне
посылку продуктовую? Смилосердствуитесь...».
      Продуктовая посылка — в ней,  быть  может,  спасение  этого  человека,
Федора Ивановича, ставшего  всего  лишь  единицей  принудительной  советской
трудармии, единицей, жизнь которой вообще не имеет  сколько-нибудь  значимой
цены. Вторая часть рассказа —  описание  быта  прекрасной  дачи  знаменитого
Писателя, богатого, пригретого и обласканного на самой вершине, —  человека,
счастливого от удачно найденного компромисса с властью, радостно  лгущего  и
в журналистике,  и  литературе.  Писатель  и  Критик,  ведущие  литературно-
официозные разговоры за чаем, находятся  в  ином  мире,  чем  вся  советская
страна. Голос письма со словами  правды,  долетевшими  в  этот  мир  богатых
писательских дач, не может быть услышан представителями литературной  эли


Статья из Солженицын. Сайт об Александре Исаевиче Солженицыне. Книги Солженицына, рассказы, крохотки
https://solzhenicyn.ru

URL для этой статьи:
https://solzhenicyn.ru/modules/sections/index_op_viewarticle_artid_289.html