Сергей Шмеман

- Для многих в России Солженицын - важный человек. Солженицын как "пророк в своем отечестве" был и изгоняемым, и возвращаемым, и жив и доныне. И с публикацией дневников открылась еще одна грань его жизни - в связи с жизнью отца Александра. В их отношениях была определенная динамика, которую многие пытаются как-то объяснить, и одного ответа найти, как всегда, не могут. Этот вопрос так и остается открытым. У самого Солженицына это, кажется, никак не освещено. Отношения между о. Александром и Солженицыным похожи на притяжение и отталкивание. Это сменялось одно другим. Какая-то ниточка была протянута, она натягивалась с разной силой. Как вам кажется, почему так было? Сначала у отца Александра такое приятие, потом неприятие, потом примирение какое-то, и так далее. Вы размышляли над этим?

- Вы знаете, мне кажется, что как Вы это описали, так оно и было. Когда Солженицын приехал в Америку, и до этого, у отца были передачи - каждую неделю на "Радио Свободе", и он много писал о Солженицыне, особенно когда вышел "Один день Ивана Денисовича". Как-то это было восторгом для Запада: оказывается, существует и русская литература, и настоящие люди, что могут и писать опять, и жить опять. Это была такая весна. И так она и развивалась. Так что для всех нас и для него это было очень важно.

Мой отец вообще очень и очень глубоко читал литературу. Знал русскую поэзию наизусть и читал удивительно много. И вот то, что выходило в России, и особенно Солженицын, это было для него удивительно важно. А Солженицын в то же время слушал моего отца по радио, и когда выехал, попросил его о встрече, и мой отец бросился в Швейцарию, они там где-то в горах встретились... А потом то, что он и описывает, началось - Солженицын спрятался в Вермонте и оттуда критиковал Америку, которую никогда не не видел, не понял. Его приняли, его любили, он мог там в Вермонте посмотреть, как люди живут, зайти в деревню и так далее. Была проволока, он продолжал жить в умственном ГУЛАГе и оттуда читать лекции Америке и всему миру, и в том числе нам. И когда люди к нему приезжали, он ими пользовался. Он как бы жил для какой-то цели своей, которая была связана с какой-то своей, сугубо личной Россией. И все шло на эту цель. То, что мой отец занимался Православием в Америке, что Православие такое может быть - это его не интересовало. Там написано в дневниках: отец его пригласил в семинарию, показал. Солженицын абсолютно ничем не интересовался. Отец как бы сказал: вот это мое дело. А Солженицын - "Нет, есть только мое, и все должны этим жить". Я просто повторяю, что там более или менее описано. Не было никакой открытости ничему, кроме своей довольно узкой какой-то цели.

Роль, которую Солженицын сыграл - это осталось, конечно. Отец Александр и все продолжали его уважать, и что он писал - все книги были прочитаны, все они их обсуждали бесконечно, и это никогда не ставилось под сомнение - его роль вообще в этом периоде. Но как люди они разошлись, потому что Солженицын дальше своей миссии и шире своей миссии не видел. Вот разошлись. Хотя переписывались. Мой отец ездил к нему, служил, но было как бы использование. Все, кто до него дотрагивались, - он в них видел "то, что мне нужно для моей работы", а дальше они для него переставали существовать. А потом Солжницын вернулся в Россию и стал как бы уже историей, не был действующим лицом перестройки...

Источник: http://www.taday.ru/text/119942.html


Ускользающая Россия Солженицына

Серж Шмеман


В мае 1974 года, через три месяца после его драматичной высылки из СССР, Александр Солженицын начал искать, где бы поселиться в Северной Америке. В итоге он выбрал 50-акровую усадьбу в уединенном месте в Кавендише, штат Вермонт, но вначале остановился в нашем летнем доме на озере в Квебеке, где ему хотелось продолжить долгие беседы, начавшиеся в Цюрихе, с моим отцом, преподобным Александром Шмеманом, богословом и историком русского православия.

Я был очень рад присутствовать при этом – Солженицын был гигантом среди героических советских диссидентов, а его эпопея – одним из ключевых эпизодов краха коммунистической тирании. Публикация "Одного дня Ивана Денисовича" в журнале "Новый мир" 20 ноября 1962 года стала окном в мир сталинских лагерей и продемонстрировала, что великая нравственная традиция русской литературы жива, хотя десятки лет ее жестоко пытались искоренить.

Затем появились "В круге первом" и "Раковый корпус", Нобелевская премия от 1970 года и эпический "Архипелаг ГУЛАГ", выдержки из которого впервые были опубликованы в 1973 году в New York Times, обнажив перед миром всю злокозненность сталинской системы; это произведение от корки до корки исполнено неутихающего литературного гнева.

Засим последовали яростные нападки советской власти на Солженицына и его незамедлительная высылка.

И вот теперь он здесь, во плоти.

Я играл скромную роль – выполнял обязанности кухарки и шофера. Солженицын просил немного: готовить ему жареную картошку с луком и возить на маленькой, неприметной машине. Но разговоры были чрезвычайно увлекательными: казалось, Солженицын хочет, чтобы мой отец мгновенно перекачал в его голову всю русскую историю и мысли, к которым он не имел доступа в советском государстве. Они делали перерывы в беседах лишь для того, чтобы послушать новости BBC на русском языке: Солженицын выбегал из дома и включал портативный коротковолновый приемник. Он составлял списки вопросов и тщательно вел конспекты мелким почерком – возможно, еще одна привычка, сохранившаяся после того, как он всю жизнь скрывал от "них" свои произведения и свои идеи – и разговоры продолжались даже во время длительных прогулок на природе. Лед на озере еще не вскрылся и, как и в России, в лесах лишь проклевывались первые зеленые почки. Солженицын говорил, что нашим полям и лесам не хватает русских певчих птиц. Это не Россия.

Россия всегда была для него точкой отсчета. Все – разговоры, обстановка, еда, литературная работа, радиопередачи на коротких волнах, и даже его внешний облик: куртка-"сафари", патриархальная борода – все было о России и в духе России.

То была его Россия: страна, где говорить правду было делом геройским и опасным, великая и святая Россия, которую требовалось спасти от злой и безбожной власти. Иосиф Бродский, еще один великий литератор-изганник, как-то сказал мне, что в Америке ему стало трудно писать стихи по-русски после того, как стихия языка перестала его окружать. Солженицын, по-видимому, страшился подобной участи – опасался, что хоть малейший интерес или вовлеченность в новую среду умалит священную миссию, которую он сам на себя возложил, – дело спасения России. Он производил впечатление человека, который твердо предан духу нравственного сопротивления. За все годы, прожитые в Вермонте, он редко выбирался в западный мир, да и то для того, чтобы осуждать западную аморальность, вещизм и упадничество в выражениях, которые демонстрировали, что он мало знаком с этим по непосредственному опыту.

В следующий раз я увидел Солженицына спустя 20 лет, когда освещал его возвращение в Россию – приезд во Владивосток, что на Дальнем Востоке России. Он продолжал метать морализаторские гром и молнии – на сей раз и против хаотичной новой, постсоветской России. На новом рынке под открытым небом во Владивостоке, полном товаров, которые в советские времена вообще были недоступны, он подметил не новизну изобилия, а лишь цены; он выступал против иностранных терминов в политике и экономике, которые, по его словам, отражали "нездоровье нашей души". Экономические реформы в его глазах были "безмозглыми", перестройка – "лицемерием", а новые политические преобразования – "фальшивой демократией".

Возможно, он был прав, но его нескончаемые критические замечания и наивность его призывов, лейтмотивом которых обычно была идея патриотизма как ключа к будущему России, казались несерьезными россиянам, вовлеченным в посткоммунистические потрясения. Колоссальное произведение, которое он считал важнейшим трудом своей жизни, "Красное колесо", привлекло мало внимания – за исключением первой части, опубликованной под названием "Август 1914". Программа Солженицына на российском телевидении через год была снята с эфира.

То был печальный, но в то же самое время типично-русский финал. Как отметил сам Солженицын в романе "В круге первом", при диктатуре писатель подобен второму правительству. Но парадокс в том, что нравственный авторитет, приобретаемый благодаря провидческим и глубоко воздействующим на читателя произведениям, подрывает творчество, являющееся его источником. Как и многие из величайших русских писателей, Солженицын обрел бессмертие раньше, чем осознал собственную власть, а затем скатился в педантизм на второстепенных ролях.

Ничто из этого не умаляет ни того гимна духу человека, которым является "Иван Денисович", ни грандиозности конфликтов в главных романах писателя, ни величественного гнева "ГУЛАГа". Тот факт, что Солженицын до последнего дня жизни стремился уберечь силу и чистоту этих великих произведений, можно лишь поставить ему в заслугу. Он был прав: певчим птицам Квебека далеко до российских.

http://www.inopressa.ru/iht/2008/08/06/15:00:35/solzh



URL этой страницы: https://solzhenicyn.ru/modules/pages/Solzhenicyn_portret/O_Solzhenicyne/Sergej_SHmeman.html
просмотрено раз: 4202
define('TRUSTLINK_USER', '36e36c03a18433721cd28a126f99e6e534cd928d'); require_once($_SERVER['DOCUMENT_ROOT'].'/'. TRUSTLINK_USER.'/trustlink.php'); $o['charset'] = 'cp1251';//кодировка сайта $trustlink = new TrustlinkClient($o); unset($o); echo $trustlink-> build_links(); ?> if (!defined('_SAPE_USER')){ define('_SAPE_USER', 'ae47259fca4eb84a73c767a981166d22'); } require_once($_SERVER['DOCUMENT_ROOT'].'/'._SAPE_USER.'/sape.php'); $sape = new SAPE_client(); echo $sape-> return_links($n); echo $sape->return_links(); ?> include_once($_SERVER['DOCUMENT_ROOT'].'/ae47259fca4eb84a73c767a981166d22/ML.php'); echo $ml-> Get_Links(); ?> require_once($_SERVER['DOCUMENT_ROOT'].'/setlinks_e799c/slsimple.php'); ?>