Инфоновости

Поддержка сайта
сруб бани цена, срубы бань цены фото в старом осколе Предлагаем Ковры с доставкой.
Счетчики
Роман "Недоумок"
(Главная страница : Диссиденты : Кривошеина Ксения Игоревна : Роман "Недоумок")


 
   Часть первая
   Ксения Кривошеина, Париж 2005
  
  

   Несчастный случай

  
   Он крепко прижался к ней, обхватил руками шею, лицо потонуло в её пышных волосах, его будто кипятком обдало, он резко проснулся. Из сна выбросило, как из катапульты падающего самолёта, это он видел в кино про войну. Мокрый от пота и ещё чего-то, чего сам не мог понять, Шура сбросил с себя толстое ватное одеяло и прислушался.
   За стеной громко храпел дед, бабуля сердито цокала языком, чтобы разбудить его. Дед хрипло закашлялся, заматерился, пошёл в уборную.
   Мальчик вспоминал сон. Он повторялся всё чаще, к его деталям он возвращался потом на уроке физкультуры. Можно было спокойно сидеть в сторонке на скамейке, наблюдать как другие прыгали через "коня", лезли на шведскую стенку, а он вспоминал. Шурик был освобождён от занятий по физкультуре. Странно, что во сне он чётко помнил удушливый паточный запах духов, он любил его, а особенно её прозрачные вышитые блузки. Почему она стала так редко приходить к нему, он не понимал. Каждый раз он испытывал к ней чувство стыда, любви и ненависти. Он жил с её родителями, бабуля для него была любимая, особенно её пироги из песочного теста с малиновым джемом. Деда ему надо было называть "отцом". Но когда приходила она, его сердце замирало от сладкой надежды, что когда-нибудь он узнает кто же его настоящий отец. Единственный дом, где ему было хорошо и спокойно, была квартира тётки, родной сестры его матери.
   Зазвонил будильник. Слишком рано как всегда. Дед ставил его на час раньше. Надо было спешить в ненавистную школу. Он попытался сделать вид, что у него болит горло, стал "набивать" градусник, но дед вошёл в комнату с ремнём. Охота пропала.
   Потом ледяное обливание в ванне, это он знал как "скосить", пускал душ, мочил в нём полотенце, долго изображал звуки похожие на хлюпанье и фырканье, а сам сидел на табуретке рядом, потом выходил уже в трусах. "Молодец! Бойцом будешь!" - по-военному вскидочно приветствовал его дед, а сам уже в голубой майке, пижамных штанах рылся в личном холодильнике. Внутри него такой же порядок, как и во всей квартире, всё по полочкам, всё по полезности, по витаминности, корень женьшеня заспиртованный, он сам его выращивает на участке, масло облепиховое, оно от всех болезней особенно от ожогов. Потом дед долго моется в ванной, харкает, сморкается, полощет горло, выходит с полотенцем на плече, в тёмно синих трусах до колена, проглаженных со стрелкой. Бабушка печёт оладьи, в кухне пахнет горящим маслом. Дед выпивает стопку водки, краснеет, потом ряженку прямо из бутылки и раскрывает газету. Бабушка ставит горку горячих оладий на стол, сметана съезжает по ним в большой эмалированный тазик, тает.
   Шурик со страхом думает, что опять не приготовил математику. Выхода нет, нужно списать у Сашки на большой перемене.
   - Вот гады! Опять они лезут куда им не следует! - не отрываясь от газеты и кефирной бутылки возмущённо хрипит дед.
   - Это кто деда? - робко спрашивает Шурик.
   - Ах, ты гадёнышь, это кто тебе "дед"?!
   - Это кто "папа" лезет? - робко переспросил мальчик. Он почувствовал как у него задёргалось веко противным тиком, а потому прикрыл глаз ладошкой, чтобы "отец" не увидел.
   - Гады это те, кто против Советской власти, против нас! Это ты на всю жизнь запомни выблядок. Я, твой отец, а не тот которого я бы завёл в подвал, да собственными руками пришлёпнул бы. Эх ма, нет у меня той власти, а то бы я ...
   - Ешь оладушки, мой хороший, да беги в школу. Не забудь, вечером к тебе пианистка приходит.
   Ненавистная учительница музыки, гаммы, треньканье "собачьего вальса", дед слушает всё через стенку. Один брючный ремень висит в прихожей, другой над кухонным столом, третий у Шурика над кроватью.
   Мать жила в Москве отдельно и виделись они раз в месяц. Она приезжала к нему всегда в один и тот же день, 30 числа. Почему? Он долгое время не мог этого понять. Потом услышал случайный шёпот бабушки с почтальоншей о деньгах, алиментах. Мать приходила на следующий день. Она целовала его, разворачивала липкую бумажку петушка на палочке, он сразу совал красный леденец в рот и долго его сосал. Мать проходила в комнату, возвращалась через десять минут, опять нагибалась к нему и он уже полным ртом сладкой слюны целовал её на прощание. Шурик никогда не спрашивал, где она живёт и почему никогда не позовёт его к себе. Её волосы почти каждый раз меняли окраску по моде, она была одета в новую узкую юбку, высокие каблуки делали её похожей на принцессу из сказки, "только та было на горошине" думал Шурик.
   - Меня ждут в машине.. Дай поцелую, фу какой ты липкий... Мам, батя, скоро позвоню! - обитая дермантином тяжёлая дверь с треском захлопывалась. Иногда Шурик прыгая через ступеньки сбегал по лестнице вниз, торопился быстрее лифта, в котором она спускалась с их шестого этажа, а он уже внизу, ещё раз на прощанье обхватывал мать за колени. Во дворе её ждало такси.
   Петушок во рту не успевал растаять, а пальцы сжимались в липкие кулачки, которые он прятал в карманах.
   Его постоянно дразнили в школе, частенько били, рос он каким-то недокормышем, несмотря на "отцовские" особые продовольственные пакеты, которые привозил шофёр дядя Миша. Всегда у них были зимой помидоры, виноград и мясная вырезка. Больше всего он любил бананы, но они появлялись только к Новому году.
   Умер Сталин. Дед люто запил и ремень всё чаще гулял по худенькой заднице Шурика. Сны и ночное писанье в постели стало почти каждодневным. Бабушка скрывала это от "отца". Ей было страшно. Запой деду простили, он был на заводе "спецом", зав. парткомом, заслуженный и медалированный ветеран. Скоро деда наградили. Органы посылали его руководить строительством авиазавода в Польше. Бабушка и Шурик ехали вместе с ним.
   Три года проведённые в Варшаве остались на всю жизнь самыми счастливыми. Он перестал видеть во сне мать, перестал мочиться во сне, дед больше не лупил его, так как целыми днями был занят на заводе. И ещё он как-то помолодел, мурлыкал фронтовые песенки, вместо "Беломора" стал курить болгарские сигареты. В этом советском дипломатическом "варшавском гетто", разрешалось мало, выходить за территорию можно было только с бабушкой и шофёром. Солдат проверяет пропуск, при возвращении опять проверка, смотрит в глаза, долго, внимательно, вдруг это не ты, а другой мальчик, бабушкину авоську и сумку перебирают. И всё равно, это был рай для Шурика. От того, что у них была польская домработница, молодая девушка, он научился болтать по-польски, она его баловала и любила. Посольская школа была домом счастья, где ему ставили четвёрки и пятёрки, только повышенные отметки должны были получать дети советских дипломатов.
   Однажды с урока русского языка их учительницу вызвали к Завучу, потом Шурик встретил её во дворе школы, она злобно посмотрела на него и больше он никогда её не видел. Когда он вернулся домой, бабушка говорила с дедом на кухне.
   -Эта училка, ему тройку за сочинение поставила. Ну и как ты думаешь, достойна она в нашей школе преподавать?
   А он и не знал, что у него была тройка. Он видел, что все получили отметки за сочинение " Моя родина", а его тетрадка исчезла, все искали, ребята даже лазили под парты, учительница строго на него смотрела, потом её вызвали к Завучу.
   В Польше за три года, он почувствовал, что стал лучше, умнее, а главное он подрос. Учительница музыки, только другая, продолжала приходить к нему заниматься три раза в неделю. Теперь ему нравилось тренькать на рояле, у него оказался абсолютный слух, и стало что-то получаться. После занятий "отец" провожал пианистку до дома, жила она в городе, вне посольской территории, в казённых домах для обслуги дипкорпуса.
   Три года прошли быстро ему исполнилось 13 лет и деда вернули в Москву. Даже полусвободная жизнь советского гетто в нашей Польше, была для него раем. Возвращение в ненавистную сталинскую полувысотку, ночные кошмары, свидания с матерью, опять отбросили его назад. Единственная радость для него это квартира тётки, там он всегда чувствовал себя любимым, мог часами валяться на диване, играть в подкидного дурачка с двоюродной сестрой Ланой.
   - Слушай, а ты знаешь почему нашего дедулю зовут Владиленом?- спросила однажды Ланочка - это ведь означает Владимир Ильич Ленин. Он и маму мою назвал в честь майского праздника, и имя твоей мамы тоже соответствует.
   Нет, он всего этого не знал и даже никогда не задумывался. Он глухо тосковал по Варшаве. Дом тётки и Ланочка, где его любили и жалели стал для него настоящим убежищем. Тётка свою родную сестру ( его мать) осуждала, и однажды он подслушал разговор тётки с мужем " она курва порядочная, алименты берёт, а на парня ни копейки родителям не отстёгивает, всё старики на него корячатся".
   Под Москвой у "отца" был садовый участок. Это, как он говорил, для него было "святое место". Не дом, а домик, не будка садовая, а что-то похожее на избушку в две комнаты, он говорил, что совесть его партийная не позволяет выстроить "хоромы", как у соседа. В углу участка, там, где шло тепло от какой-то магистральной трубы, дед покрыл плёнкой землю и посадил женьшень с облепихой. Получилось, что- то вроде парника для редких разновидностей. По выходным он полол, копал и сажал. Двадцать минут на автобусе от центра Москвы и ты на даче. Дед сразу раздевался, натягивал старые военные брюки, калоши на босу ногу и шёл в огород. Бабушку к земле не подпускал, говорил, что она не с Украины, а потому всё испортит. Шуру заставлял обрывать усы у клубники и таскать в старой тачке кирпичи из соседней разорённой церкви. Шура люто ненавидел этот участок, отправляли его сюда каждое лето во время каникул, а потому ждал он их не с радостью избавления от школы, а как двойное наказание. Двоюродная сестра Лана иногда приезжала на выходные, и для Шуры это были самые радостные дни.
   Она была старше его на два года и казалась уже почти девушкой.
   Однажды ночью он проснулся от того, что услышал как она всхлипывает, потом громче, потом тишина. Спала Ланочка в коридорчике, прямо перед верандой.
   "Странно, почему она плачет?",- подумал Шурик. Он прислушался к какой-то возне, шепоту, вроде голос деда, а кто-то скулит, потом дед закашлялся, хлопнула калитка, залаяла соседняя шавка. "Значит, он вышел покурить", подумал мальчик и провалился в сон.
   На следующее утро он проснулся поздно, в доме тихо, радио уже передаёт сказку. Лана видно пошла к соседней подружке, они любят вместе секретничать. Шурик ещё полежал под простынёй, послушал вкрадчивый голос чтеца про " Оле-Лукойе" и вышел в огород. В конце участка он увидел фигуру "отца", который возился в своём парнике. Шурик побрёл к нему. Странно, дед курил. Обычно он говорил, что женьшень не переносит дыма и микробов. Не вынимая изо рта бычок "Беломора", он остервенело выкапывал китайские корни из земли.
   - А где Ланочка? - спросил Шура
   - В Москву уехала, - ответил дед.
   - Почему? Вроде она не собиралась...
   - Не знаю,- мрачно буркнул "отец".
   В воскресенье вечером они вернулись в Москву и Шура позвонил сестре. К телефону подошла тётка.
   - Лана больна, она не может с тобой говорить...
   - Она поедет со мной на дачу в следующую субботу? - спросил Шура.
   - Нет, на эту проклятую дачу она больше никогда не поедет, - тётка заплакала, перевела дыхание, - И скажи своему "отцу", что я ему больше не дочь. Так ему и передай! - в трубке послышались короткие гудки.
   Всё это было для Шурика непонятной загадкой, всё в его голове перевернулось, он присел на стул рядом с телефоном и долго рассматривал узоры арабского ковра.
   Утром он увидел красные от слёз глаза бабушки. Она собиралась ехать на другой конец города к тётке.
   Ему было трудно тогда понять, что произошло с Ланой. Почему она уехала с дачки, не попрощалась с ним? Он любил её и был совершенно уверен, что когда он вырастет, тот придёт к ней домой с букетом цветов и попросит стать его женой. Они будут счастливы. Ему нравилось в ней всё, особенно трогательный пушок над верхней губкой, похожий на тонкие усики, они смешно топорщились, когда она смеялась. Он дрожал всем телом, когда трогал её за толстую русую косу, всегда аккуратно заплетённую, с широкой шёлковой лентой. Он любил её толстенькие, маленькие ножки и вообще всю так плотно сбитенькую фигурку. Весь облик Ланочки, телесный и душевный вызывал в нём покой, уют и ему казалось, что только она и есть для него настоящая защита. Что-то подобное он испытывал во время внезапного ливня, на детской площадке перед домом, он стремглав кидался под грибок-мухомор из жести и дерева, с красной раскраской и белыми пятнышками, сидел под ним совершенно счастливый, вокруг лились потоки воды, а ему было тепло и сухо. Ланочка, всегда знала как нужно действовать, в школе была круглой отличницей, частенько готовила уроки для него, особенно математику и русский.
   Прошло два месяца, как она вышла из больницы. Он позвонил ей утром, тётка была на работе. Теперь подошла к телефону Лана.
   - Ланочка, я хочу тебя видеть, ну пожалуйста,- взмолился Шурик. Сквозь слёзы и всхлипывание она сказала "приезжай".
   Дверь ему открыла другая девушка, это была и она и не она. Похудевшая, стриженная под мальчика, глаза заплаканные и серьёзные.
   - " Ланочка..., где твоя коса? - испуганно спросил он.
   Она ничего не ответила и прошла в комнату, села на тахту, её новая юбка из тафты была похожа на пачку балерины, а маленькие ножки были одеты в белые носочки и красные туфельки.
   - Скажи мне, что с тобой случилось? Почему ты была в больнице? Я ходил туда, но меня к тебе не пустили, сказали, что детям нельзя...
   - Шурик, я не могу тебе ничего сказать, когда-нибудь потом. Но ты должен обещать мне, что перестанешь ездить на дачу к деду... я его ненавижу, - совсем тихо прибавила она и по её щекам потекли слёзы. Потом она нагнулась и из-под тахты вынула обувную коробку перевязанную бурой бумажной верёвкой.
   - Это тебе на память.
   - Что это? - он взял коробку.
   - Нет, ты сейчас в неё не смотри, потом раскроешь, когда домой придёшь, - у Ланочки глаза были добрые и пушок над верхней губкой зашевелился в грустной улыбке.
   - Давай, в дурачка поиграем, - робко попросил Шурик.
   - Нет, я не могу, сейчас придёт докторша, и тебе пора идти домой. Я не хочу, чтобы она тебя видела, маме нажалуется...
   Шурик вышел на улицу. Было промозгло и холодно не по майски. Коробка, из под туфелль "Скороход", которую он крепко держал под мышкой прожигала ему бок. Он вышел на бульвар, сел на скамейку и развязал верёвку. Сердце его ушло в пятки. На дне коробки, в голубой гофрированной бумаге лежала толстая русая коса Ланочки.
  
   * * *
  
   В середине мая дед совсем переселился на дачу. Бабушка туда не ездила и он жил как сыч, возделывая грядки, обрезая кусты малины, высаживая новые сорта трав. Была у него мечта, дожить до ста лет.
   Московскую квартиру, обставленную немецкой трофейной мебелью, горками хрусталя, коврами, кресла зачехлённые белыми простынями, которые снимались, по большим праздникам. - Шура не любил. За ним со стены их парадной комнаты, вечно зыркали с фотографий лица деда и бабушки в военной форме. Шурику каждый день приходилось проходить через эту залу, чтобы попасть в ванну. Был в этой комнате большой платяной шкаф, который стал для Шуры надёжным другом и убежищем. Когда он оставался один или линял с уроков в школе, то залезал в его чрево и прятался за ворохом одежды, аккуратно развешенной на плечиках.
   Детская память Шуры отпечатала рассказы о том, что эта квартира, досталась деду от выселения и расквартирования какой-то репрессированной семьи. Было в этом слове "репрессированный" что-то унизительное и для него не понятное.
   Три раза в неделю приходила к ним домработница, всегда молчаливая, мыла кафель в ванной, паркет во всей трёхкомнатной квартире мазала бордовой мастикой, потом надевала щётку на ногу и тёрла до блеска.
   Деда сейчас не было, он теперь до глубокой осени на даче, но странное дело Шурик без него не чувствовал себя хозяином этой огромной территории. Вчера был последний звонок в школе, его вызвали к директору и объявили, что педсовет решил оставить его на второй год в восьмом классе. Записали в дневник, чтобы пришли в школу родители. Пятёрки польской дипшколы довольно быстро превратились в тройки и двойки. Особенно ненавистным был ему "слесарёнок", учитель по труду. Он издевался над Шуриком, при всём классе говорил, что он "не достоин своего "отца", который такой особенный и весь в заслугах, а он - Шурик, не умеет держать напильника и, что руки у него растут не из того места". Однажды, Шурик пошёл в кабинет химии, из шкафа взял то что плохо пахнет, коробок спичек, верёвочку промочил, связал, в комочек закатал и под стул "трудовику" приклеил. Взрывчик был маленький, но запаха и дыма много. Слесарёнок испугался, побежал в учительскую. Кто-то видел Шуру у химшкафа. Всё сходилось, это мог сделать только он. Сил отпираться у него не было. Он плакал, умолял не сообщать "отцу", над ним сжалилась директриса, исключение заменили на обещание подтянуться до конца года и выделили над ним шефство. Знаний у него было ноль, дома он что-то долго врал о дневнике, подделывал отметки. Но наступил конец учебного года, а с ним вернулся страх.
   После случая с Ланочкой дед сразу переехал на дачку и будто затаился ото всех. Последние несколько месяцев Шурик жил спокойно. О нём забыли. Но теперь каждый день приближал его к страшной расплате.
   Сегодня с утра, Шурик мучился от невозможности придумать как сказать деду о школе. Он один, Ланочки в Москве нет, её увезли в санаторий, бабушка ни в счёт. Когда у него бывали такие дни, он залезал в шкаф, в нём хорошо и безопасно. За ворохом старых платьев бабушки, "выходным" костюмом деда, обувных коробок со старыми носками, устроившись на большом тюке с ненужным барахлом, Шурик сидел на дне как за плотным театральным занавесом. Прижав колени к подбородку он вспоминал, как прятался здесь от деда, в те дни когда тот выпивал, ругался на бабушку и кричал в пространство " всех в подвал и пулю в затылок!". На дне шкафа он мог отсидеться, чтобы не попасть под горячую руку деда, а бабушка говорила: " Шурочка ушёл к соседу готовить уроки".
   На душе у него сейчас было особенно муторно. Страшно представить, что мог с ним сделать "отец". У него стала кружиться голова от сильного запаха нафталина и он вспомнил удушливый запах духов матери. Она не приезжала к нему уже несколько месяцев, а бабушка сказала, "что она теперь не одна". Он пошарил в темноте, хотел нащупать дверцу, но вместо этого наткнулся на военный китель деда. Медали, ордена, нашивки, рука его скользнула ниже, вот карман. Сердце Шурика затомилось. В руке он почувствовал что-то гладкое, кожаное и тяжёлое.
   Удар ноги и он выкатился на ковёр. После кромешной шкафной тьмы свет из окна ослепил. Шурик сидел на полу. Обоими руками он держал кожаную, коричневую кобуру пистолета. Потом он отстегнул пуговичку и чёрный блестящий предмет выскользнул ему на колени.
   Наверное прошло минут пять. Нафталинный угар испарялся, глаза привыкли к яркому свету, он почувствовал, что сидит на чём- то мокром. Вскочил, побежал за половой тряпкой. "Бабушка будет сердиться если увидит, что я ковёр испортил", - подумал Шурик. Потом он замочил в раковине трусы и тренировочные штаны, отжал и снёс к себе в комнату. Батареи под окном уже не грели, лето наступало холодное, черёмуха в этом году только доцветала. Во дворе соседка выгуливала чёрного пуделя. Он был недавно подстрижен и напоминал Артемона из "Золотого ключика". Это была любимая сказка Шуры, перечитывал он её бесконечно, а ещё слушал по радио. Садился в коридоре на табуретку под радио-приёмником и замирал. Голос чтеца был вкрадчивым и убаюкивал. Шура всегда ждал конца, хотя знал его наизусть: Буратино, папа Карло, Артемон, Мальвина спасались от Карабаса Барабаса в камине, за старой занавеской оказывалась потайная дверца и золотой ключик открывал её, а там, дальше, был проход в другую сказку. Воображение Шурика уносилось далеко, он представлял себя вместе с Мальвиной -Ланочкой в мире счастья .
   Из окна было видно, как пудель во дворе бегает от хозяйки кругами. Она пытается его подманить, поймать за поводок. "Тиша, Тишенька, ну иди к маме...",- слышался её отчаянный голос.
   Шурик подошёл к своему диванчику. Поднял подушки, потом одеяло, ниже лежала коробка из под "Скорохода". Он осторожно вынул косу Ланочки на двух концах перевязанную красными ленточками, чтобы волосы не распадались. Завернул её в туже гофрированную бумагу и сунул под подушку. На дно коробки он положил пистолет.
   На последний пригородный автобус Шура не опоздал, он приезжал в дачный посёлок к девяти часам вечера. Автобус был битком набит мамашами с сумками и детьми разного возраста. Суббота, начало каникул, все полчаса он был зажат между толстой тёткой и вопящим младенцем.
   Почти в сумерках Шурик бежал от автобуса до дачи. Коробка будто прилипла к его телу. На участке деда уже не было, только курился догорающий костёр из сухих веток. Окна закрыты, занавески задёрнуты, внутри домика будто никого. Шурик осторожно нажал на ручку двери, она мягко поддалась и пропустила его в коридор. Вот кушетка Ланочки. В темноте он присел на неё, перевёл дыхание. Где- то в глубине дома слышалась возня, странные звуки. "Нужно сосчитать до десяти",- подумал Шура, сердце его билось как молот и тут он услышал истошный женский крик.
   - А......а.......а..!!!!
   Шура так испугался, что в первую минуту словно окаменел, потом бросился в комнату деда.
   " Владилен Иванович, что с вами? А....а....а!!!!!!!"
   Спиной к Шурику, на железной кровати, сидела совершенно голая их домработница. Впившись в безжизненное тело двумя руками, она сильно трясла его за плечи. Дед лежал на спине с выпученными в потолок глазами, рот его был открыт так широко, будто он застыл в вечном парадном крике "Ура!"
   Пистолет выскользнул и со стуком упал на пол. Голая баба осеклась в крике и обернулась.
   - Шурик, ты только не говори бабушке, - совершенно спокойно сказала баба.
   Шурик подошёл к деду и посмотрел на его толстый волосатый живот, ткнул в него пальцем, жир заколебался, будто пленка на остывшем клюквенном киселе.
   - Он умер? - спросила домработница.
   Шурик почувствовал, как противный комок подступает к его горлу, потом затошнило, и блевотный фонтан выплеснулся на голое тело "отца".
  
  
  
  
  
  
   Другой отец
  
   Прошло лето. Бабушка продала дачку. Её купил сосед, военный отставник. У него на участке за забором были "хоромы". Домик деда он снёс, на этом месте построил гараж. Женьшень и облепиху выкопал, засадил всё георгинами, а в тёплом углу на магистральной трубе сколотил баньку.
   Однажды Шура услышал как бабушка дольше обычного шепчется с почтальоншей.
   Вечером она присела на край его тахты и сказала:
   - Шурик, ты хочешь поехать жить в Ленинград, к своему папе?
   Он не знал, что ответить, язык его прилип к нёбу, а в голове мелькнуло "значит он жив, он не лётчик, который погиб во время войны?" Он в тайне всегда надеялся, что его отец герой и что его нет в живых, а то, как говорил о нём дед - всё лож.
   - А как же учительница музыки? - спросил Шура.
   - Слушай, тебе уже четырнадцать лет, ты хорошо играешь на рояле, у тебя абсолютный слух, а твой отец найдёт тебе другую учительницу в Ленинграде. Твоя вторая бабушка, мать отца, она профессор Консерватории.
   - Бабушка, а ты мне будешь посылать пироги с малиновым джемом в Ленинград?
   - Шурик, я обещаю, что буду каждый месяц посылать тебе пироги, - она поцеловала его и накрыла до самого подбородка атласным стёганым одеялом. Чистые простыни пахли крахмалом, бабушка погасила свет и прикрыла за собой дверь. Впервые Шура заснул счастливым сном без сновидений.
   Через две недели придя из школы домой он увидел на вешалке чёрную фетровую шляпу и пальто из драпа необычного песочного цвета. Вкусный шлейф сигаретного дыма дошёл и до прихожей. Кто-то сидел в парадной комнате, слышались звуки разговора, позвякивание чайных ложек.
   - Шурик, иди сюда! - позвала его бабуля.
   За круглым столом, накрытым парадной скатертью, на расчехлённом стуле сидел крупный мужчина лет сорока. В одной руке он держал чашку чая, а в другой дымящуюся болгарскую сигарету "Джебелъ". Бабушка разрезала торт с кремовыми розочками. Красавец отложил сигарету и протянул к нему левую руку.
   - Алик... Шурик...сынок, - смущённо сбивался он. Мужчина крепко притянул Шурика к своей груди и сдавил в объятиях. - Ах, как долго я ждал этого дня! - достаточно театрально воскликнул отец.
   Худенькое тело подростка мелко дрожало в объятиях этого гиганта. Ему стало очень страшно, точно также, когда он понял, что его "отец" умер. Он никогда не мог даже вообразить, что у него такой отец! "На кого он похож? Я его где-то уже видел? Фотография такая есть у моей пианистки, он её любимый певец. Да точно, это Шаляпин", мелькало и путалось в голове у Шурика. Он набил тортом полный рот, сидел напротив и с восторгом смотрел на мужчину.
   - Шурик, посмотри, как ты похож на папу, - лепетала бабуля.
   Они и вправду были чем-то схожи; форма рук, длинные пальцы как у пианиста, миндалевидная форма ногтей, кавказская чернявость, волосы густые, глаза большие чуть навыкате, только у отца в глазах что-то светится, а у Шуры вечное выражение тоски и потухшести. Короче, этот мужчина был лебедем из сказки, а Шурик гадким утёнком.
   - Ты поедешь со мной в Ленинград? У тебя там есть сестрёнка, она младше тебя на два года, её Катюша зовут.
   Он не знал как себя вести рядом с этим человеком. От навалившегося на него счастья все мысли в его голове перепутались. Шурик ел уже пятый кусок жирного торта, он не понимал о чём говорит этот красавец, смысл разговора долетал до него будто с небес, он слушал голос мужчины как музыку. Слово "папа" он выговорить не мог и не потому что не верил ему, а потому, что суеверно боялся: вдруг он опять раствориться и исчезнет.
   Сборы были быстрыми, через два дня они сели в ночную "Красную стрелу" и она их домчала до города героя Ленинграда. Потом пятнадцать минут на такси и они уже в семье отца.
   Дом в центре города, квартира огромная, будто музей вся заполнена предметами, не такими как у них в Москве, а другими. Мебель старинная, не зачехлённая, похожа на рухлядь ( дед бы на дрова перепилил), зеркал много, книг повсюду набросано, в шкафах их больше чем в школьной библиотеки и рояль.
   Жена отца, тётя Мила, ласковая, заботливая, сразу обняла и в комнату повела. Он у себя дома. Дочка у них, девчонка красивая ( вся в отца), говорливая и шумная, на следующий день Шурика со всеми своими друзьями перезнакомила. Теперь они и его друзья.
   Отец и вправду оказался человеком необычным. Он был артист, играл в театре и в кино снимался. Шурик, когда его за столом у бабушки первый раз увидел, сразу подумал "где-то я его видел?" а сейчас он всё вспомнил и фамилия у них одна. В кино он командира одного здорово изображал, грима на нём почти не было. Шурик этот фильм несколько раз по телевизору у Ланочки видел. В свой театр, который за "катькиным сквериком", отец его сразу повёл, за руку крепко держал и со всеми знакомил. К нему большой почёт и уважение, он заслуженный и народный, играет разные главные роли.
   Часто, после спектакля, уже за полночь, когда отец и тётя Мила из театра возвращались у них собирались друзья. Не было для них выходных и праздников. Всегда они работали, творчески горели, создавали образы и с друзьями обсуждали. "Творчество", было самым главным словом, вокруг него крутились все разговоры, о деньгах не говорили никогда, это считалось позорным. Да и зачем? Зарплата у отца и его друзей была большая, Катя говорила, что как у "академика". Иногда на отца нападала тоска и самокритика, тогда он был не доволен собой, пытался оправдываться, больше курил.
   - Хватит мне входить в образы современных героев, чувствую, что нужно отказываться, переходить на классику. Вот сыграл я в 48-м Дон Жуана в кино, а Мила была донной Анной. Ах, как хорошо получилось! Так Сталин этот фильм запретил, сказали в Комитете, что не своевременно и не актуально, положили на полку. Пора, пора думать иначе, пришло другое время, а я должен учиться у него, доверять молодому поколению.
   Шурик за столом часто к этим разговорам прислушивался и с трудом мог понять о чём они спорят. Однажды, он Катюхе и тёте Миле признался: - Не могу разобрать, как -то вы все чудно говорите, будто не на русском языке. В Москве я всё понимал, а теперь нет.
   Катюша только рассмеялась, а тётя Мила ласково его пожалела и сказала, что со временем он привыкнет к художникам и актёрам и всё поймёт. Шурик вспоминал как дед презрительно восклицал слово "Бохэма!", что он имел в виду и к кому это относилось стало теперь очевидным.
   В семейно-дружеских застольях отец был душой компании, смешные театральные истории рассказывал всем, анекдоты о Хрущёве только среди "своих". Как он их распознавал, Шурик понимал с трудом. Он знал, что отцу доверяли не только в театре, вот почему он дружил и с разными военными, с ними он шептался о других людях. Шурик им в разговорах помехой не был, да и они его не смущались. Частенько он оставался в кабинете отца, тренькал на гитаре в уголочке, а отец с "ними" коньячок выпивал и о разных разностях беседовал ( в основном о коллегах по театру). Катюшу, когда эти люди приходили, отец всегда из комнаты выпроваживал, шутливо говорил "это не женские разговоры, они скучные", а Шурик гордился, что ему доверяют, ведь он не из болтливых "Вот, видел бы дед, с кем мой отец встречается, иначе бы заговорил, тут не "бохэма", а подымай выше, на государственный уровень.
   Шуре нравились тайны и он их умел хранить. Никто, никогда не узнает куда он закопал пистолет, а домработница после смерти деда испарилась в неизвестном направлении.
   Бывало, что у отца начинались тяжёлые нервные срывы. Тётя Мила говорила, что это от переутомления. Тогда у него возвращался нервный тик ( как у Шурика с глазами), он страдал и не мог играть в на сцене, им дорожили в театре, поэтому сразу давали отпуск и он уезжал на дачу в Репино.
   Этот дом был его страстью, отец многое в нём построил собственными руками и говорил, что за домом нужно ухаживать как за женщиной - постоянно. Однажды он Шурика взял с собой. "Приучайся быть хозяином. Пора становиться мужчиной". Шурик настолько ненавидел дедовский дом, что не разделял страсти отца, но смолчал, губы поджал и через себя переступил.
   На большом участке, заросшем соснами, возвышался дом-башня, на другом конце лесочка стоял сарай. Крыша его текла, а потому пришла пора её починить. Местный шабашник привёз отцу за пол литру большую железную бочку, в неё набросали куски дёгтя- смолы, а Шурик разжёг под бочкой костёр. Рулоны чёрного рубероида они нарезали сами, получилось не очень ровно, какие-то куски были короткие, а другие - длинные. Потом отец переоделся в тренировочный костюм, надел большие рукавицы, на ноги - резиновые сапоги и полез по стремянке на крышу.
   - Шурик, теперь рубероид подавай, я буду его класть, а потом мы горячей смолой всё прокроем.
   Костёр разошёлся не на шутку, смола расплавилась и кипела, листы рубероида скручивались в руках у Шурика и никак не хотели слушаться. Весь он был в царапинах, ожогах и синяках. Отец на крыше совершенно преобразился, он настолько вошёл в образ, что даже, вперемешку с матком и песней "не сталевары мы не плотники" стал подшучивать над Шуриком. Работа не очень спорилась, а у Шуры с непривычки разболелась спина, он потом всю жизнь говорил, что ему позвоночник отец сломал на доме. А ещё ему было неприятно вдруг увидеть в отце не светского льва, а в роли какого-то работяги. " Наверняка, они меня держит за подмастерья, вот и дед так думал", - мелькало в голове Шуры. А на самом деле он ведь был талант, будущий музыкант, может быть певец, пока никем не понятый, не услышанный, но ведь все проходили через неизвестность. Из домашних застолий и от друзей отца, он уже вынес, что так всегда нужно, пройти в искусстве через унижения, это как очищение. А потом обязательно придёт слава. Но зачем отец его унизил на этой стройке, он никак не мог понять. И затаил на него обиду.
  
   Тётя Мила
  
   Когда он её первый раз увидел, то сразу подумал, что отец его мать бросил из-за неё. Потом он окончательно решил, что это она отца у его матери отбила. Странно, почему тётя Мила, его так любит? Он же пасынок. Ясно, это чтобы отцу угодить. Дочку Катюху всё принижает и ровней к нему делает, называет его "дорогой Шурочка", покупает шмотки, сама сшила ему модное пальто, брюки, свитера шикарные вяжет, стихи с ним наизусть учит, чтобы он на актёрский факультет поступал. Притворство одно. Просто она отца боится, а на самом деле я ей совсем не нужен. Вспомнил он мать, какая она была гордая, неприступная, именно такая женщина должна быть рядом с отцом. Мать его всегда знала как действовать и деду с бабулей говорила - "я всё знаю сама, и унижаться ни перед кем не буду".
   Он теперь видел, сколько вокруг отца разных бабочек кружится. С некоторыми он и его познакомил. Сидели они тогда в кафе дома Актёра, а рядом с ними одна барышня. Она засмущалась, с открыткой подошла и просит у отца автограф. Девушка высокая, блондинка, с длинными волосами, как у "колдуньи" в кино. Отец её за руку хвать, и притянул к ним за столик. Тут они впервые выпили вместе красного вина. Она ему очень понравилась, но после ресторана отец её поехал провожать, а его отправил пешком домой: "Проветрись немножко, небось голова закружилась". Опять унизил, да прямо перед ней.
   Подрастал Шура плохо, был худосочным, на лице высыпали к семнадцати годам прыщи. Школу он так и не осилил, а потому отец его спас отдав в ШРМ, потом кое-как на тройках получил он "Аттестат зрелости" и поступил в Музыкальное училище. Это бабка профессорша его по блату протащила. Хоть и были у него способности, но конечно без "поддержки" он бы не потянул. В последнее время у него всё чаще стало мелькать в голове, что его музыкальные таланты никто не видит, а во всём виноват отец. Его слава затмевает талант Шурика. И так будет всю жизнь.
   А сегодня утром они были дома одни и отец позвал его на кухню. На столе рядом с тарелкой каши "Геркулес", лежал почтовый конверт. Шурик сразу узнал почерк.
   - Вот получил письмо от твоей бабушки...
   Шурик весь сжался и от волнения хлебнул горячего чая, да так, что обжёг весь язык и нёбо.
   - Она пишет, что твоя мать вышла замуж, - отец достал письмо из конверта и передал его Шурику.
   Он всматривался в слова, аккуратным школьным почерком заполнившие полстранички тетрадного листка и ничего не мог понять. "Как же она могла меня бросить?" - подумал Шурик. Эта мысль как буравчик вошла в его голову. Он растерялся и не знал, как реагировать на эту новость. От матери он никогда не получал писем, только однажды она прислала конверт и в нём свою фотографию. На чёрно-белой сделанной в фотосалоне ретушированной картинке, изображена была довольно молодая блондинка, с высокой причёской взбитых волос. Плечи оголённые и прикрыты шёлковой шалью. Было впечатление, что под ней она совсем нагая. В углу фотографии, по диагонали было написано "Дорогому сыну, на память от мамы".
   Однажды, тётя Мила позвала его к телефону и сказала, что сейчас он сможет поговорить с матерью. У неё сегодня день рождения и она специально заказала междугородний разговор для Шурика. Он довольно долго сидел у телефона, в трубке минут пять он вслушивался в странный треск, шипение, чужие голоса, наконец раздались длинные гудки. На другом конце провода никто не брал трубку. Противный голос телефонистки сообщил " абонент не отвечает" и всё оборвалось.
   ...Слова отца вернули его из воспоминаний.
   - Шура, ты должен наконец знать правду. Я никогда не бросал твою мать. Она забрала тебя грудным, в три месяца и уехала в Москву. Ей видишь ли не понравилось, что я плохо топлю печку! Мы тогда в сорок шестом жили в коммуналке, театр вернулся с фронта в Ленинград, всё не обустроено, я был рад, что мне дали хоть эту комнатёнку с печкой... В городе голодно, холодно. Мать твоя приехала из Ташкентской эвакуации, где жила со своими родителями, как сыр в масле каталась. Думаешь, дед твой воевал? Да он в тылу отсиживался, лычки получал, от голода не пух. Трудностей моих она не понимала и довольно быстро ей всё надоело. Я умолял её потерпеть, но она уехала, подбросила тебя к своим родителям. Твоя тётка мне всегда о тебе писала... - Отец был сильно взволнован. Он подошёл к Шуре и обнял его.
   - Но ты видишь как мы любим тебя и хотим, чтобы тебе было хорошо у нас. Тётя Мила к тебе относится как к родному сыну.
   - А почему ты ко мне не приезжал? - спросил Шура.
   - Так ведь твой дед грозился меня убить! Твоя мать наговорила им небылиц, будто я её избивал и специально голодом морил! Он письма в Партком театра на меня писал, меня вызывали, хорошо, что мне доверяют и я на особом счету.
   Нет, Шурик не поверил ни одному слову из рассказа отца. Он допил остывший в стакане чай, взял письмо и вернулся к себе в комнату. Через час у него начинался урок в Муз училище. Выйдя на улицу Шурик решил домой больше не возвращаться.
  
   * * *
  
   Он сидел на каменных ступеньках у самой Невы, и сплёвывал в воду набегавшую горькую слюну от папиросы. С непривычки, первая затяжка всегда вызывала головокружение. Рядом мужичок с удочками, терпеливо ловил бычков. Запах корюшки разносился по всей набережной, совсем рядом на открытом лотке торговали рыбой. Тётка в промокшем, скользком переднике, сердито переругивалась с растущей очередью, наваливала в толстую серую бумагу серебристую рыбёшку.
   Шура никак не мог понять, почему в его новой семье он так одинок. У деда в Москве, он тоже был один, окружён страхом и ему так не хватало любви. А здесь страха нет, любви много, а радости у него никакой. В последнее время ему всё больше казалось, что он никому не нужен и, что семья, особенно тётя Мила им не дорожит. Письмо из Москвы его сразило окончательно.
   Вот и решил он всех испытать.
   Городские часы на соседнем углу показывали шесть часов вечера. "Нужно, вернуться домой после десяти. Пусть поволнуются". Он представил, как отец вызванивает своим знакомым офицерам, а тётя Мила пьёт валерьянку. Сестра, тоже всех своих друзей обзвонит. Может быть и в Москву будут дозваниваться?
   Ветер усилился, начался дождь, вода стала прибывать и уже заливала гранитные ступеньки. Шура поглубже натянул шерстяную шапку с помпоном и поднялся на набережную. Петляя и переходя мосты, заворачивая во дворы, греясь в парадных и телефонных будках, он добрёл до их дома. Перешёл на противоположную сторону и посмотрел на фасад. Было десять часов, на улице сумерки, а окна их квартиры все освещены.
   Обычно тяжёлые занавески задёргивают после восьми вечера, а тут забыли. Отца наверняка ещё нет, он в театре, а тётя Мила сегодня дома, на больничном, у неё ангина. Шурик улыбнулся, представил картину паники и суматохи в семье. "Ничего, пусть поволнуются. Им полезно".
   Стал накрапывать дождик и Шура скрылся под арку. Отсюда окна их не видны, только входная дверь с улицы. Он увидел как подъехало такси, отец выскочил из него, пальто в руке наперевес, шарф тянется из кармана, видно так спешил, что не успел толком одеться. Сколько прошло времени Шура не знал, но из глубины двора, к нему приблизился человек.
   - Ты чего здесь стоишь? Я за тобой давно наблюдаю? Ждёшь кого? - вид у мужика был странный, возраста неопределённого, на голове потёртая солдатская шапка ушанка.
   - Да так, жду приятеля...- неуверенно ответил Шура.
   - Слушай, парень, составь мне компанию, давай выпьем. Согреемся, а то ведь совсем околеть можно. Ну не здесь конечно...идём, идём, тут внизу кочегарка, там тепло.
   "А почему бы и нет - подумал Шура - погреюсь, а потом всё-таки, домой. А им полезно попереживать". В кочегарке было жарко и сумрачно. Одна тусклая лампочка, болталась на длинной витой проволоке. Пахло горячей угольной пылью. Мужичонка достал из бушлата бутылку, поставил её на железный столик засланный клеёнкой.
   - Садись, гостем будешь, - указал он Шуре на кучу угля, покрытую старой мешковиной. В гранёные стаканы потекла бурая жидкость. Шура одним глотком хватанул полстакана. Ничего подобного он не пил! Очень редко отец наливал ему красного вина или шампанского, да и то по праздникам. Тётя Мила оберегала его от крепких напитков, говорила гостям, что ему ещё рано употреблять и что он должен укреплять свои нервы спортом, а не алкоголем.
   Шура с утра ничего не ел и последнее, что он помнил, будто тусклая лампочка в кочегарке перегорела. Он провалился в жаркую пустоту.
   Сколько он проспал было не понятно и потому не сразу понял где находиться. Мужик исчез, лампочка по- прежнему тускло освещала кочегарку. В соседнем отсеке, кто-то лопатой загребал уголь и с шумом кидал в печь. Шура пошарил в темноте и нашёл свою кожаную папочку, с ней он ходил на занятия музыки. Он вышел во двор. Ему очень хотелось есть.
   Раннее ленинградское утро встречало его ветром и солнцем. Люди спешили на работу. Совершенно естественно он перешёл дорогу, вошёл в парадное, поднялся на их этаж и чуть не перевернул цинковое ведро с помойными отбросами. Ключи он оставил вчера в большой комнате на столе. Позвонил два раза, так обычно у них звонили все свои. Дверь сразу открыла тётя Мила .
   Она видно проплакала всю ночь, потому что лицо было опухшее, глаза красные. Но жива.
   - Отец дома, у себя в кабинете, работает, - как-то смущённо пробормотала тётя Мила и поспешила в глубь квартиры. Шура прошмыгнул к себе в комнату.
  
   Катюха
  
   Одежда его насквозь пропиталась шлачным запахом. Он сбросил с себя всё, свалил в углу, прямо на голое тело надел тренировочный костюм, взял гитару и забился в угол топчана. Стал натренькивать. Что-то совершенно бессмысленное лезло ему в голову. Уставившись перед собой в одну точку Шура с трудом пытался представить, что же ему теперь делать. Он понимал, что ничего не понимает! Шум от мыслей, скорее напоминал заглушку "вражьих голосов", которые отец слушал на даче в Репино. Адские карусели в голове, вращались всё быстрее и быстрее, музыка всё громче, громче, громче... и казалось, что кошмару нет конца. В последнее время он нашёл способ снимать эти звуки, помогало только одно - выпить чего-нибудь покрепче.
   Живот у Шуры поджимало от голода. И только он решил прошмыгнуть на кухню, как открылась дверь и на пороге возникла Катюша.
   - Сердце у тебя каменное и добра ты не понимаешь! Я давно за тобой замечаю, что ты себе на уме. Сидишь и на гитаре тренькаешь, а мы чуть с ума не сошли, родители весь город на ноги подняли...в Москву звонили, подумали, что ты к ним поехал, - дверь за ней с треском захлопнулась.
   Пустой желудок сводило, будто собаки кусали. Как быть? То ли самому идти к отцу и мачехе прощение просить, то ли выждать? В квартире стояла мёртвая тишина. Так хотелось есть, что он не выдержал и тихонько приоткрыл дверь. Как вор, на цыпочках он пробрался к холодильнику на кухне, открыл тяжёлую дверцу "Севера". В карманы спортивных штанов сунул кусок колбасы, бутылку кефира и запустил руку в кастрюлю с супом. Большой кусок холодной говядины, облепленной варёной картошкой он запихнул целиком в рот. Скользкие жирные руки отёр о себя, достал из хлебницы батон и бесшумно вернулся в свою комнату.
   Никто с Шурой не разговаривал, проработок не делал, наступило завтра.
   Утром на кухонном столе он нашёл приготовленный завтрак и деньги, рядом записка "Для пропитания", без подписи, а почерк Кати.
   Так в семье у Шуры началась другая жизнь, если с отцом пересекались - здоровались, Шура с надеждой в голосе, а отец сквозь зубы. Тётя Мила всегда в рот отцу смотрела, а тут совсем стушевалась. Катюха свой тон тоже сменила, шуточки оставила и на него как сквозь стенку смотрит. День за днём, неделя за неделей. Шура деньги экономил, покупал себе жрачку, хранил её в сетке, вывешивал в форточке за окном ( боялся, что их домашний кот сожрёт). Он не знал, что нужно сказать отцу и мачехе? Чем дальше шло время, тем атмосфера в доме становилось тяжелее.
  
   Шура своей единокровной сестры боялся и обожал её. Внешне Катя была похожа на мать - не по возрасту высокая, худенькая, модно одетая, а характером в отцовскую породу. Он завидовал её весёлой общительности, лёгкости ума. В свои шестнадцать лет она выглядела старше и пользовалась успехом не только у сверстников, но и у "стариков". Было в ней что-то огненное. Он ей как-то со злобой сказал, "подожди, скоро выльют на тебя ведро воды и погасят твой костёрчик". Шурик надёжно хранил один секрет, он за Катюхой много и часто подглядывал.
   От этого он влюблялся в неё ещё больше. Ревновал ко всем. Когда звонил телефон, он старался схватить первым трубку и если слышал "позовите Катю", отвечал " Катя ушла в кино с...", ляпал наобум имя, лишь бы отфутболить поклонника, это помогало, но не надолго.
   Был у отца любимый ученик. В этом году он готовил выпускной спектакль в Институте. Приходил почти через день репетировать. Катюша им брезговала и сердце её замирало от страха, когда они оставались наедине в квартире (она сама Шурику об этом говорила). Началось с того, что ученик должен был разучить танго для своего спектакля и отец для тренировки предложил ему Катюшу. Отец сидит иногда в комнате, иногда отсутствует, пластинка крутится, музыка льётся, они танцуют, ученик реплики разучивает, входит в образ, а она посмеивается над ним. И вдруг, как оттолкнёт его от себя, да закричит: - Фу, какой ты противный! Весь липкий, да мелко дрожишь, не смей ко мне прикасаться!" И убежала к себе в комнату. Шурик всё это наблюдал из своего угла. Студент побледнел, чуть в обморок не упал. С тех пор Катюха избегала его и, когда он приходил репетировать, старалась из квартиры исчезать. А студент стал сходить по ней с ума, под окнами дежурил, звонил по телефону, молчал и сопел в трубку.
   Однажды Шура издалека его заметил на улице. Снег мокрый шёл, народ после работы серой толпой валил из метро, студент с шарфом до глаз, чёлка до бровей, дублёнка солдатская с поднятым воротником, выслеживает жертву, а она перед ним в толпе, худенькая, немолодая женщина. Он её настиг, под ручку взял и та, размякла. Шура успел заметить, что парень, шарфом вязанным, большой фингал под глазом маскирует.
   Катя не была легкомысленной девушкой, но так себя свободно держала, что некоторым приходило в голову её осуждать. Она много читала, её тянуло к взрослым разговорам, допоздна оставалась с друзьями родителей, вслушиваясь в их заумные беседы. Отец обожал её - она обожала его! Он гордился ей - она гордилась им! Шурика обижало, что она относится к нему не серьёзно, поучает его, а он ведь старший брат. Шура её однажды оборвал и брякнул " яйца курицу не учат", это он от деда вспомнил. Катя со смеху чуть не умерла.
   Вот и решил он однажды её проучить, чтобы не слишком зазнавалась.
   Случайно Шурик узнал, что спецшкола Кати собирается устроить субботник в той ШРМ, где он учился. Он с ребятами из "рабочей молодёжи" до сих пор встречался, бывало они его в свои компании звали, он им на гитаре блатные песни пел, курили, выпивали, девчонок простых лапали, они от Шуры млели, знали, что его отец знаменитый артист.
   Договорился он со своими приятелями, как нужно Катю напугать.
   Приехали умники из спецшколы на субботник в ШРМ, строительный мусор, после ремонта убирать. Должны были они его с одного места в другое таскать и сваливать на пустыре у заброшенных бараков. Выследили Шурины дружки Катюху и когда она с подружкой мусор на носилки навалила, да его к баракам притащила, они тут как тут. Человек шесть, с шутками девочек окружили, они сначала решили, что с ними шалят и заигрывают, стали отшучиваться, а те к баракам их оттесняют, посвистывают, похохатывают. Катюха с подружкой в барак побежали, думали, что там спасение, может люди есть. А там никого, пустые стены, выбитые окна. Парни стали их по этажам гонять, подружке дали убежать, она в слезах кинулась за помощью. Катя случайно в какую-то комнату влетела и дверь за собой успела закрыть, тихонечко присела на корточки, к стенке прижалась, замерла. Но не прошло и пяти минут, как дверь ногой выбили. Окружили её.
   - ...какой у тебя розовый плащик хорошенький! Это где же мы такой нашли? - и руками хвать за пуговицы. Двое из них сзади уселись на подоконнике, что-то на пальцах покручивают, похоже на верёвку, один на стрёме стоит, а трое совсем близко от неё. Дух от них не свежий, глаза страшные - Катя эти лица на всю жизнь запомнила.
   И тут Шура входит.
   - Ребята, да вы что? Это же моя сестра!
   Она к нему метнулась, сначала обрадовалась, а потом её как током прошибло и она кубарем с лестницы скатилась да по пустырю бежать.
   Дома Катя об этом ничего не рассказала, только стала с тех пор свою дверь на ключ запирать.
  
  
   Переживания
  
   Странно, но всё чаще Шуре казалось, что он живёт не своей жизнью. В Москве он был один, а в семье отца он чувствовал себя птицей в золотой клетке. Ему хотелось разговаривать как Катя, быть начитанным и умным как ученики отца, уважаемым и знаменитым как отец, и чтобы его боялись как деда. Но ничего не получалось, собственных мыслей не рождалось и он вроде попугая повторял услышанное. Его всё больше тянуло к старым дружкам . Они его ценили, с ними было просто, без зауми.
   Через пару недель у него начинались зачёты и экзамены в Музучилище. Если он провалит сессию, то маячила армия. Он настолько всё запустил, что даже авторитет бабки профессорши был не в силах ему помочь. Обстановка в семье давила пудовым прессом и выхода из неё никакого Шура не видел.
   В этот день он сбежал с уроков и брёл по Невскому. Солнечная сторона проспекта была запружена толпой. Июньское солнце припекало, отчего народ разомлел словно весенние мухи. Все скамейки перед Казанским собором были заняты. Парни поскидывали с себя свитера, девушки подставляли бледные личики под витаминные лучи. В такие редкие дни у всех на душе возникает надежда на счастливое будущее. Шура поднял глаза, посмотрел в чисто-голубое ленинградское небо, прищурился, солнце его так ослепило, что он всем телом налетел на человека.
   - Шурка, привет! Давно тебя не видел! - перед ним стоял отцовский любимчик, - Слушай, как хорошо что я тебя встретил. Приходи ко мне завтра, праздную отвальную, меня распределили в Горьковский театр. Ну да это надеюсь не надолго. В такой дыре я сидеть не намерен, твой отец обещал меня к себе в театр перетащить. Студент выглядел возмужавшим и самоуверенным. Шура обещал придти на вечеринку с гитарой.
   На следующий день, в воскресенье он проснулся поздно. В квартире слышалась возня, шум, смех отца, кто-то пробежался по коридору, и Катин возглас эхом на лестничной клетке: " Папуля, ты когда прилетишь обязательно нам с мамой позвони. А то мы волноваться будем!" Входная дверь захлопнулась. Отец видимо улетел на гастроли?
   Шура попытался вникнуть в тетрадки, почитал списанные конспекты лекций, в понедельник он должен сдавать теорию музыки. Часам к семи вечера он решил, что пора идти к студенту. У него оставалось три рубля, он зашёл в гастроном на углу и купил бутылку "Гамзы". Студент жил на Петроградской стороне, недалеко от Зоопарка. Шура легко нашёл дом, поднялся по широкой заплёванной лестнице на второй этаж. Звонков на двери было несколько, фамилий под ними в темноте не разобрать, он нажал наугад и ему в ту же секунду открыли. Старушка видно "дежурила" за дверью, проверяла. Коммуналка запахами и убранством ничем не отличалась от тысяч других ленинградских квартир. Из глубины коридора слышались молодые голоса - народ уже гудел! Дверь студента была полуоткрыта, в комнате было так накурено, что Шурино появление никто сначала не заметил. Человек двадцать разнополых существ пили, жевали, танцевали, хохотали и о чём-то спорили.
   - Шурка, давай, проходи, не стесняйся, пролезай за стол, да смотри на колени девушек не упади,- студент был возбуждён и уже сильно навеселе. Шура с трудом протиснулся по краю стола, жаркие тела раздвинулись и он шлёпнулся в мягкое логово диванчика.
   - Вот, друзья! Это сын моего профессора, - старался всех перекричать студент, - он будущая эстрадная знаменитость! Он нам сейчас споёт!
   "Давай, давай! Спой нам Высоцкого или романс какой!", все просили и отказать он не мог, да и не хотел, для того и гитару прихватил.
   В тарелку ему что-то навалили, в стакан "штрафную" водки плеснули, он это всё с маху хватанул и запел.
   Комнату разделённую пополам ситцевой шторкой и огромным шкафом студент снимал на пару с однокурсником. Потолки за четыре метра, окно огромное, обои засаленные, на них бородатый Хемингуэй на кнопках, через всю комнату ряды бельевых верёвок, сейчас на них только прищипки торчат. Обстановка убогая, но скрашивалась она весёлой компанией и чувством, что пройдёт несколько дней и эта комната будет для студента ломтём отрезанным, а впереди маяком брезжила блестящая актёрская карьера. Шуру общее волнение захватило и ему самому стало казаться, что он один из этих счастливчиков. Вокруг яростно спорили о " поиске и построении образа", целовались, танцевали под магнитофон, кто-то скрылся за шкафом. На пространстве в двадцать пять метров бурная жизнь била ключом.
   - Надька, моя Надеждаааа..! - по козлиному пропел студент. - Ты гдеее...?! Иди сюдаааа...!
   Ситцевая занавеска раздвинулась и Шура обомлел, в центре комнаты стояла блондинка - это была "колдунья", та самая которую когда-то провожал отец.
   Девушка стала ещё красивее, она производила впечатление, знала об этом. За её спиной, в тени шкафа маячил какой-то парень. "Колдунью" втиснули рядом с Шурой, она его не узнала, взяла сигарету и закурила. Вид у неё был безразличный, даже скучающий.
   - Надюха, ты нам должна Цветаеву почитать, - заплетающимся языком потребовал студент. На радостях и от адской смеси всех напитков он настолько окосёл, что почти лежал на столе. Колдунья молча достала из сумочки пачку потёртой бумаги, огарок свечи, сунула его в пустой стакан, электричество сразу вырубили. Сигарета словно прилипла к её длинным наманикюриным пальцам.
   - Слушайте, слушайте, всем внимание! - слышались вокруг возбуждённые голоса.
   Надя перебрала листочки "самиздата" ( это слово Шура знал), выпрямилась и преобразилась. Голосом низким с хрипотцой она стала читать Марину. Шура сам не понял, в какой момент его рука потянулась к её талии, потом скользнула выше, второй рукой он гладил её животик. Она продолжала читать стихи упоённо, будто в экстазе, выражение лица отчуждённое, кончики пальцев дрожат, пепел сигаретный вот- вот на колени упадёт и колготки прожжёт. Стало скучно, народ стал позёвывать, кто-то уходил, студент окончательно выпал в осадок и его унесли за шкаф.
   Потом всё произошло само собой. Свеча оплавилась, стихи закончились, Шура с "колдуньей" остались вдвоём. Сумерки комнаты и магнитофонный голос Нат Кин Кола сделали своё дело, Шурина рубашка взмокла от пота, а опытные руки девушки проделали с ним то, о чём он так давно мечтал, млел и подозревал.
  
   * * *
  
   Его кто-то давно пытался разбудить, тормошили, встряхивали. В комнате было темно. Шурина голова раскалывалась от боли, в пересохшем горле словно напильником скребли.
   - Эй, парень, вставай. Пора уходить, - это был её голос.
   Они вышли на улицу, было три часа утра.
   - Слушай, я живу на той стороне, а мосты уже разведены, - сказала Надя, - что делать будем?
   - Пойдём ко мне, - решительно сказал Шура.
   - А твои предки возражать не будут? - позёвывая спросила "колдунья".
   - Да, у меня своя комната и ключ. Какое им дело, это их не касается.
   Пешком по ночному городу через двадцать минут они уже были в конце Кировского проспекта. Вздыбленный мост, пропускал по Неве баржи, справа Петропавловка, слева их "дворянское гнездо". Шура толкнул тяжёлую дверь, но она оказалось заперта. Пришлось стучать, будить лифтёршу, она конечно долго не открывала, в лицо им фонариком светила, потом узнала Шуру.
   - А это кто? Посторонних ночью нельзя...! - решительно заявила вахтёрша.
   - Да это моя двоюродная сестра, из Москвы сегодня приехала, - соврал Шурик.
   Тётка что-то буркнула сердито, но спорить не стала, зашаркала к себе в будку под лестницу. Чтобы лязг лифта не будил соседей они поднялись пешком на нужный этаж, Шура открыл дверь, они проскользнули к нему в комнату, не включая света быстро разделись и утонули под одеялом.
   Экзамен Шура проспал, будильник у него звонил, но Надя руку протянула и во сне его погасила. Шура ей напомнил их первую встречу и как она автограф у отца брала. Её это совершенно не смутило, наоборот, она даже как-то загадочно хмыкнула. Надя была старше его на пять лет. Училась в институте им. Герцена, но мечтала стать артисткой. После полудня в квартире воцарилась тишина, мачеха и Катя ушли. Шура с предосторожностями открыл свою дверь и выпустил девушку из квартиры.
   Эта первая связь, любовь, вызвало у Шуры чувство собачьего счастья, будто он стал обладателем большой сахарной кости, затащил её в конуру, стережёт и с наслаждением её обсасывает. В его голове стали прокручиваться всевозможные сценарии их будущего. Он видел себя в качестве мужа, защитника семьи, представлял лицо отца, когда он скажет, что Надя его невеста. Шура впервые ощутил себя победителем!
   В течении недели он тайно впускал Надю в квартиру и поздно ночью выпускал. Иногда они крепко засыпали, мосты разводили, метро уже не работало и Надя оставалась у него до утра.
   Наступили летние каникулы. Сестра закончила одиннадцатый класс спецшколы, переехала на дачу, где готовилась в Университет, театр перешёл на летние расписание и отец не заезжая с гастролей домой сразу поехал к семье в Репино.
   Шуру оставили одного.
   Из шести переходных экзаменов он сдал только два. Пересдать ему их разрешили осенью, иначе грозило отчисление и армия на три года. Он достиг призывного возраста, отсрочку давали по большому блату, хоть отец и мечтал для него не о позорном стройбате, а об элитных частях, Шура понимал, что Надя три года его ждать не будет. Нужно было "закосить" армию, а как это сделать - его обещали научить дружки.
   С появлением Надежды он всё больше стал замечать, что за ним внимательно следят. Он не мог понять кто, когда и где? Но он был уверен, что за ним ходят. Среди ночи он просыпался (будто кто его толкал), отодвигал штору у себя в комнате, брал дедовский бинокль и наблюдал за окнами напротив. Иногда ему казалось, что за входной дверью кто-то стоит, дышит. Он резко открывал дверь, но человек успевал исчезнуть. "Видимо сосед по площадке", думал Шура, он видел нас с Надей, теперь завидует. А когда они выходили на улицу, часто оглядывался, узнавал в толпе лицо, одно и тоже. Однажды как в фильмах, Шура резко обернулся и схватил его за рубашку. Держал крепко, пытался кричать, но человек вывернулся и исчез, растворился. Кто эти люди, он не понимал и стал думать, что вероятно нашли дедовский пистолет или домработница проговорилась, а отцовские дружки из Большого дома теперь его выслеживают. Самое неприятное, что для этих людей не существовало замков. Он стал обращать внимание, что кто-то наведывается к нему в его отсутствие, роется в его вещах, по незначительным передвижениям мебели и предметам он замечал их посещения.
   Шура был уверен, что дежурная лифтёрша в доме, всё знает, и решил с ней поговорить, он постучался к ней в конторку под дверью. Мужской удушливый кашель курильщика выдал незнакомого человека. Он пулей взлетел на этаж выше и увидел сквозь пролёт, как из будки-конторки появился мужик в валенках и военном бушлате. Его подозрения оправдались, они уже заменили тётку, на своего человека. И ещё одна мысль осенила его! Это проделки отца, он конечно знает об их любви с Надей, выслеживает через подставных лиц, хочет навредить и разлучить их.
   В один из дней он решил больше никогда из квартиры не выходить.
   Надя окончательно перебралась к нему.
   Было в ней что-то таинственное для Шуры, иногда она выглядела как застывший сфинкс. Сядет на кромке топчана, длинную ногу на ногу закинет, волосы прямые до плеч, сигарета в холодных пальцах мелко подрагивает, глаза в никуда смотрят, что-то шепчет, наверняка стихи повторяет. Иногда она приводила с собой подружек, а Шура вызванивал своих корешов и они устраивали посиделки. Шурины друзья Наде не нравились, она ими брезговала и старалась не разговаривать.
   Их утро начиналось после обеда, день заканчивался далеко за полночь. Так проходили дни и Шура стал расспрашивать Надю о её прошлом. Она была не очень разговорчива, больше посмеивалась, а Шура хотел всё о ней знать. О себе он ей всё рассказал, ничего не утаил ( кроме как о матери и о пистолете). Чем больше Надя молчала, тем больше у Шуры в голове рисовались картинки из её прошлого. Когда она задерживалась, приходила на полчаса позже, он устраивал ей сцены ревности, щипал её до синяков и требовал чтобы она призналась с кем встречается. Надя любила отмокать в ванной. Она относила туда телефон на длинном проводе, звонила, своим тихим голосом разговаривала с подругами, курила, смаковала рюмочку "клюковки", наводила "марофет". Это тоже вызывало у Шуры ревность и он требовал от неё отчётов и рассказов:
   - Ты с моим отцом спала или нет?! - этот вопрос повторялся всё чаще, а Надя на него не отвечала.
   Квартира постепенно превратилась в медвежье логово, пустые бутылки, объедки, грязная посуда на всех столах. Единственное живое существо, которое напоминало о семье, был огромный старый кот Филька. Зубы у него почти все выпали, ел он только протёртую треску. Это был Катин кот, но ей сейчас было не до него, она готовилась к экзаменам, а мачеха боялась, что на даче, без присмотра, кот убежит. Вот и оставили они его на попечение Шуры. Расписали ему всё на бумажке, приказали в случае чего звонить. Новая жизнь Шуры, была привязана к другим мыслям, о протёртой треске он не думал и Филин жрал с утра до вечера остатки колбасы и селёдки. Кот был счастлив, но в один прекрасный день от постоянного пережора закуской, он стал загибаться. Живот у него раздулся, он громко орал, просил о помощи. Надя сидела над ним, гладила его за ушком и курила.
   - Что делать будем? Ветеринара в августе нет, а на дачу звонить и рассказывать, что кот подыхает, я не могу - Шура вспомнил, что однажды с котом уже была такая история, Катя накормила его печеночным паштетом и у Фильки был запор. Они тогда вдвоём ставили ему клизму и кота спасли.
   Шура пошарил в аптечке, нашёл резиновую грушу, наполнил её водой, кота положили на пол и Надя обеими руками крепко захватила его лапки, чтобы не вырывался. Шура ввел предмет в задницу Филина. Кот страшно испугался, стал вырываться, дико кричать, живот его раздулся как большой детский мячик, но Шура накрыл его голову подушкой, чтобы он не поранил Надю и крепко прижал её левой рукой. Вода в клизме кончилась, кот успокоился и затих.
   - Вот увидишь, сейчас он помчится к себе на песок, просрётся и всё будет хорошо, - со смехом сказал Шура. Надя разжала пальцы, лапки кота упали безжизненными тряпочками; скинули подушку с головы Филина... выпученные глаза, открытый рот с вывалившимся язычком. Кот был мёртв.
   Шура этого не ожидал.
   Звонить на дачу и рассказывать о случившемся, он не мог. Как правдиво соврать - на ум не приходило. Надя предложила сказать, что кот сидел на подоконнике, смотрел на улицу ( а это он любил) прилетела птичка, он её лапкой хотел поймать и бац, свалился и разбился! Версия правдоподобная.
   Надя мертвецов боялась, а таких тем более. Она побледнела и сказала, что у неё кружится голова, пошла в спальню родителей и прилегла на кровать. Шура запихнул тяжёлое котиное тело в наволочку от подушки, потом уложил его в большую коробку из под английских отцовских штиблет. Картонка была нарядная, гладкая и отец её хранил, точно также как и многие другие импортные, упаковки и этикетки от заграничных шмоток. " Красивый гробик для Фильки получился", - подумал Шура.
   Просто выбросить кота на помойку, Шура не решался, могли соседи из окон заметить, да и коробка слишком выделялась своей броскостью, дворник сразу захочет к себе такую вещицу заграбастать, а в ней "сюрприз". Шура усмехнулся, представил рожу их дворничихи. В землю кота зарыть, лопаты не было, да и где копать? Он вспомнил, как дед ему рассказывал, что в войсковой части, где он служил, они котят в ведре топили. Но тут не котёнок, а котяра и решил Шура пойти с ним к Неве.
  
   Он перешёл Кировский проспект, мостик и вот он уже у Петропавловки. Единственное место, где можно было это сделать, был пляж. Народу на нём много, августовская жара пригнала ленинградцев уже с утра к крепостной стене. Узкая полоса серого песка была утыкана окурками и покрыта толстым слоем шелухи от семечек. Бронзовые от загара тела мужиков прижимались к каменной кладке, среднего возраста дамочки лежали в застывших позах, стыдливо прикрывая причинные места лёгкими тряпочками. Молодёжь группами каталась на лодках, отплывали подальше и бросались с борта в воду, фыркали, брызгались на девчонок водой, а те пронзительно визжали. Шура отошёл в сторонку, раскрыл коробку, насыпал в неё побольше песка, доложил камень, верёвкой перевязал и стал поджидать группку лодочников.
   Ждать пришлось долго, наверное прошло минут сорок пять, пока кто-то из них подгрёб к берегу.
   - Слушайте ребята, у меня к вам просьба, не могли бы вы эту коробку подальше от берега в воду сбросить?
   - А что у тебя там? Может клад или мертвец? - смеялись ребята.
   - Да, мертвец...но особенный. Я давно решил его так похоронить, его Матросом звали, а потому пусть он на дне Невы лежит, - Шура рассказал ребятам о "славной жизни боевого кота Матроса, о его старости и тихой смерти". Девочки притихли, мальчишки поверили, взяли коробку, отплыли к пляжным буйкам и забросили её подальше. Кот мгновенно пошёл ко дну.
   Шура облегчённо вздохнул, ребят поблагодарил и они ему предложили пива выпить (вроде как поминки по Матросу). Он не стал отказываться.
   Так долго он не выходил на улицу, что солнце и пиво его разморили, весёлая пляжная болтовня доносилась уже как щебет птиц, слов не разобрать, на душе было легко. Он прилёг на песок и заснул.
  
   Личные неприятности
  
   Шура проснулся от того что замёрз. Августовский жаркий день принёс грозу с ветром. Ливень стеной обрушился на загорающих, народ в спешке покидал пляж, на ходу одеваясь, засовывая в сумки полотенца вперемешку со снедью. Шура взбежал по каменной лестнице и укрылся под навесом какого-то строения. Часы на Петропавловке пробили пять раз. Из дома он вышел почти в полдень. Шура не думал, что прошло так много времени. Как там Надя без него? Наверное волнуется? Он выгреб мелочь из кармана брюк, нашёл двушку, телефонная будка к счастью была свободна. Шура набрал домашний номер. Длинные гудки звучали безнадёжно, никто трубку не брал. Он был уверен, что Надя дежурит перед домом, а теперь дождь загнал её в подъезд. Утопая по щиколотку в гигантских лужах Шура добежал до дома.
   Надя его не ждала ни в подъезде, ни на лестнице.
   Старый лифт скрипел и еле тянул. Наконец то! Их этаж, дверь, Шура привычным жестом сунул руку в задний карман брюк. Ключей не было.
   Он так давно не выходил на улицу, что перестал пользоваться ключами и отдал их Наде. Шура несколько раз постучал в дверь, потом коротко позвонил ( это был их условный пароль с Надей). Тишина за дверью. Он сел на коврик облокотился спиной о дверь и стал ждать. В голову лезли разные мысли, но больше всего ему хотелось снять с себя мокрую одежду. И вдруг он услышал в квартире отдалённые звуки музыки, шаги, где-то хлопнула дверь- мурашки пробежали по затылку Шуры, Ну конечно, как он мог забыть, все его догадки и подозрения оправдались! Стоило ему только уйти и оставить Надю одну, как "Они" проникли внутрь квартиры. Может быть они связали его любимую, допрашивают её, требуют, чтобы она призналась где он. Шура вскочил и кулаками стал барабанить в дверь. Соседи по площадке давно уехали на дачи, весь дом был похож на вымерший муравейник, даже вахтёр на лето закрывал свою будку.
   - Надя, открой! Немедленно откройте мне дверь! Эй, кто там, бандиты, сволочи, я вам покажу как издеваться надо мной! Если вы немедленно не откроете я пойду в милицию! Я хозяин квартиры!!!
   Он приложил ухо к замочной скважине и прислушался. Ему показалось, что кто-то шепчется у самой двери, потом странное шарканье, будто тяжёлый тюк тащили по коридору в глубину квартиры, потом Шура расслышал шум воды, ванная была почти рядом с входной дверью. Он буквально врос в дверь.
   И вдруг она неожиданно раскрылась, Шура потерял равновесие и всем телом повалился на человека. Тот схватил его за волосы и сильно вздёрнул кверху.
   Перед ним стоял отец.
   - Ах ты мерзавец! Это кто хозяин квартиры?! Ты что себе позволяешь последняя скотина! Лучше бы ты вообще на свет не родился... или я тебя не родил...!!! - сбивался в ярости отец, - Сколько сил мы на тебя положили, сколько бессонных ночей тётя Мила провела, а ты гад подколодный чем платишь?! Бардак и хлев развёл, ни работать не учиться не хочешь! Ну так я тебе покажу, как нужно жить и хлеб зарабатывать. Вон из моего дома, вооооон! - отца била дрожь и от сильного возбуждения всё лицо его перекосило. Это не было театральной сценой, а скорее походило на страшный карикатурный реализм. Отец сейчас не играл короля Лира, он был самим собой и видно то что в нём копилось долгие месяцы сейчас выплеснулось наружу.
   Шура ничего не соображал, говорить он не мог, от шока онемел.
   - Вот тебе паскуда ключи от комнаты у бабушки. Она тебя давно к себе ждёт и прописку устроила, чтобы ты бедняжка не остался без площади, теперь ты сам себе хозяин и на мою помощь не расщитывай. А теперь собери свои пожитки и проваливай.
  
   Шура прошмыгнул к себе в комнату, понабросал в старый чемодан всё подряд, вспомнил о рубашке и носках, они сушатся в ванне. Отца в коридоре не было, он гремел посудой на кухне. Шурик быстро проскользнул к ванной и открыл дверь.
   В наполненной до краёв водой ванне, в "бадусановой" пене лежала Надя.
   Мокрой рукой она взяла сигарету тлеющую в пепельнице и глубоко затянулась. Неожиданным появлением Шуры она смущена не была, прищурилась (скорее от дыма) и спокойно сказала: - Привет.
  
   * * *
  
   Вот уже три месяца как Шура жил в квартире у бабки профессорши, про себя он называл её "бубу". Когда-то большая барская квартира со временем превратилась в коммунальную. По коридору она разделялась дверью, чтобы оградить соседей от звуков рояля и пения. Ученики к бабке шли постоянно, кто распевался, кто разучивал арии, в награду своему профессору они несли букеты цветов, коробки конфет, с юга привозили корзины свежих фруктов. Бабка осталась обладателем двух огромных комнат и маленькой "горницкой" примыкавшей к общей кухни. В эту тёмную, без окон комнатёнку и был прописан Шурик. Дверь не плотно закрывалась на навесной крючок, так что все кухонные прелести борщей и каш, ругань и секреты соседей Шура чуял и знал на собственной шкуре.
   "Профессор"( только так все величали бабку) внука своего жалела и уже давно сделала через знакомства в Горисполкоме ему прописку. Так он стал обладателем десяти квадратных метров жилплощади. Комната напоминала длинный пинал, вдоль стены стояла раскладушка, колченогая этажерка и два раскладных стула. В стену Шура вбил много гвоздей, на них можно было вешать одежду. После роскошной квартиры отца это жилище напоминало тюремную камеру.
   Бабка - "божий одуванчик" была из старорежимных, поговаривали, что даже хороших кровей, но под воздействием известных обстоятельств она старалась о прошлом забыть, воспоминания её всегда начинались "после революции", к началу этих исторических событий она побывала уже замужем и якобы развелась. Что стало с её мужем, никто не знал. Отец Шурика выспрашивать мать боялся, о своих "благородных кровях" вспоминал только в кругу семьи, редко и полушутя. В профессорше тлела доброта и порядочность, она любила делать подарки, была кристально честна и аккуратно ходила на партсобрания в Консерваторию. Наверняка в детстве её воспитывали в вере, может быть, она когда-то знала молитвы, но в новой стране, которая отбросила пережитки прошлого, слово Бог, у неё подменилось на слово "совесть". Бабка была обладателем всевозможных народных, заслуженных и лауреатских званий, а ещё она была окружена почётом и лизоблюдством на всех уровнях. От её чопорной сухости и принципиальной честности многим становилось не по себе.
   Последние тридцать лет, (после исчезновения её мужа) одиночество профессора разделяла одна из учениц. При каких обстоятельствах произошло это странное слияние двух женщин, никто не помнил. Клавдия Петровна была могучего телосложения старая дева. Ходили разговоры, что она из купчих и что в своё время доносила на свою семью. Отец Шурика её ненавидел и ревновал к матери. А однажды в раздражении сказал " я уверен, что эта К.П. пишет отчёты в большой Дом не только на мать, но и на меня".
   Профессор, её ученики и Клавдия Петровна жили только одним - творчеством и служением искусству, говорили, что "самая большая награда для артиста, это умереть на сцене". Бабка своих учеников называла "духовными детьми", и часто повторяла, что "живёт она ради них", отец свою мать к этим "детям" тоже ревновал, много раз предлагал ей переехать к ним в "Дворянское гнездо", но она и слушать ничего не хотела.
  
   Экзамены Шура кое-как пересдал, но страшная тень стройбата продолжала маячить на горизонте. Денег ему катастрофически не хватало, отец больше не давал, а те что подкидывала бабка таяли со скоростью мороженного на солнце. Шуре приходилось подхалтуривать, кое-кто из его сокурсников подбрасывал ему концерты в Клубах, он пел разные песенки под гитару, если нагоняли солдатиков - патриотическое, а когда сборные молодёжные вечера, то исполнял цыганщину и романсы. За концерты платили мало, редко перепадала десятка, а всё больше три да пять рублей. Голос у Шуры был приятный, музыкальность природная, он отрастил себе волосы, стал ещё больше похож на отца, а когда его фамилию объявляли, то сразу все понимали, чей он сын. Но всё это у Шуры вызывало скуку и в тайне он ждал других подмостков.
   Однажды, в его комнату постучала Клавдия Петровна: "Шура тебя к телефону!" Ему звонили редко, да и неудобно это было - аппарат стоял в комнате у бабки, прямо на рояле, которая терпеть не могла, когда звонят посторонние.
   Голос в трубке он узнал мгновенно. Это была Надя. Она просила встретиться.
   С того знаменитого дня он её не видел и ничего не хотел о ней знать. И вообще, многие воспоминания он из своей головы повычёркивал, будто не было в его жизни ни "деда-отца", ни Ланочки, о матери он тоже перестал думать.
   Надя ждала его у выхода из метро Горьковская. Она не изменилась, только волосы завязаны на затылке в "конский хвостик". Ей это шло, делало моложе.
   - Шура ты на меня не сердись, но у меня нет выхода, я долго думала как тебе сказать...всё не решалась позвонить. Мне Катя твой телефон дала. Ты должен на мне жениться иначе меня мать убьет. - Она перевела дыхание и села на скамейку. Шура от неожиданности не знал, что ей сказать. Он молчал. - Шурочка миленький, я на пятом месяце и это твой ребёночек.
   Ему очень хотелось в это верить и он поверил!
   Он простил её и сказал, что они поженятся и будут воспитывать их ребёнка. Надя обещала, что познакомит Шуру со своей мамой, но потом переедет жить к нему, у неё нельзя, отчим запойный, а когда он нормальный то выпиливает лобзиком разные штуки, лаком их покрывает, отчего сильный запах по всей комнате, у Нади голова болит, а соседи жалуются.
   Она переехала к нему через пару дней, потом "расписались" и зажили. Назвать это семейной жизнью было трудно. Надя часами валялась на стареньком матрасе, брошенном прямо на пол, читала, курила, иногда выходила на кухню и заваривала себе чай. Надя у К. П. вызывала отрицательные эмоции, бабка реагировала спокойнее.
   - Чем же моя хорошая вы занимаетесь? Как представляете будущую жизнь? Ребёнка ведь нужно воспитывать только своим примером, - пыталась читать мораль профессорша. Надя делалась серьёзной, всхлипывала, пускала слезу, бабка её жалела и совала ей пятёрку.
   Женитьба не принесла радостей, она доставляла беспокойство и не только потому что в душной десятиметровке было невыносимо сосуществовать вдвоём, а потому что Надя была ко всему безучастна. Готовить она не умела, стирать не любила, грязное бельё копила, отвозила к матери, та стирала, гладила, привозила им в бидонах суп и жаркое. Надя чаще стала жаловаться на здоровье, её тошнило и постоянно тянуло на сладкое, в бабкином холодильнике скопилась куча недоеденных творожных сырков и пирожных.
  
   Шура серьёзно решил закончить Музучилище и одновременно много давал трёхрублёвых концертов. Иногда были загородные поездки и тогда он оставался там на несколько дней. Он, конечно, скучал без Нади, но эти халтуры стали отдушиной для него, он мог расслабиться, вспомнить своё холостяцкое прошлое. Его приглашали в компании, где он опять окунался в любимую стихию надежды на настоящую славу, тяжесть семейных забот рассеивалась как утренний туман. После первой опрокинутой стопки он ещё больше нравился девушкам, а они ему.
   Время бежало незаметно, скучно проскочил Новый год, однажды Надя предложила Шуре послушать как ребёнок бьет ножкой. Он приложил ухо к её большому животу и действительно услышал стук и движение. Странно, но никакого волнения он не испытал. От беременности Надина меланхолия сменилась на слезливость, она часто и беспричинно ворчала, растолстела, красивое лицо покрылось пятнами, губы походили на две толстые оладьи. Шура ждал рождения ребёнка со страхом. Всё произошло неожиданно. Девочка родилась раньше положенного срока. Началась жизнь втроём.
   Коляска заменяла кроватку. Ребёнок вопил, не спал и требовал. Понять чего он хочет - было трудно. У Шуры и Нади дни слились с ночами. С каждой неделей кошмар рос, как гора не стираных пелёнок!
  
   В квартире, разделённой по коридору массивной дверью, жило ещё две семьи. Одну из комнат светлую и довольно просторную занимала армянская семья - отец, мать и сын. Мальчик был добрым и шустрым, до десяти лет развивался нормально и многие говорили, что из него выйдет знаменитый шахматист, так как отец по профессии бухгалтер научил сына уже в три года складывать и умножать в уме трёхзначные цифры. Но в десять лет с ребёнком стали происходить совершенно непонятные явления, он мог часами оставаться неподвижным, или бесконечно кружил по комнате, сосредоточенно смотря в пол. В школе его стали дразнить "дурачком", издевались, били, и учителя потребовали забрать мальчика из школы, потому что его успеваемость не соответствовала уровню программы. Родители обратились к врачам, но те только развели руками, прописали массажи и ножные ванны. Ничего не помогало. Наконец повезло и один специалист- профессор, к которому их устроили по блату, поставил диагноз: мальчик родился от старых родителей, а может быть, отец в молодости перенёс нехорошее заболевание, или это перешло по наследству от дедушки по материнской линии.
   Мать уволилась с работы и сидела с ребёнком. Бабка-профессорша узнав от Клавдии Петровны о несчастье в армянской семье решила им помочь и взяла это в свои руки. Она убедила родителей, что если у мальчика были способности к математике, то наверняка у него есть музыкальный слух, а потому он свернёт горы. Три раза в неделю мать надевала сыну чистую белую рубашку, повязывала себе голову чёрным платком и робко стучалась в "святую святых". Бабка усаживала мать в сторонку, а мальчик целых полчаса стучал по клавишам ноты и гаммы. " Нет ничего непреодолимого на свете, природу нужно побеждать и мы это сделаем!",- уверенно говорила профессорша. Но шли месяцы, а лысенковского чуда не происходило.
   Вторая семья, жившая прямо за стеной бабкиной спальни, была многочисленна. Кроме отца, матери и взрослого сына Вани, не так давно у них родились двойняшки. Между собой они говорили по-украински, с квартиросъёмщиками были немногословны, что бесило Клавдию Петровну, а каждое воскресенье бабку будило их хоровое пение. Часов в семь утра, под включённый приёмник, стройным разноголосием они затягивали "божественную музыку". Профессор с К.П., стучали в стену и кричали: " Не положено, жалобу напишем, прекратить издевательство!" Они действительно писали письма в ЖЭК, но странным образом Господь был на стороне хохлов и их не трогали. Сыну Ване было уже пятнадцать лет. Вытянувшийся не по годам, бледный, молчаливый, он производил впечатление больного. Клавдия Петровна посылала на Ваню "сигналы", что у них в квартире живёт туберкулёзник, и все от него заразятся, особенно армянский мальчик, который и так слаб здоровьем.
   И вправду, было что-то в Ване кроткое, не от "жильца на этом свете". С Шурой у них завязалась дружба. Ваня давал ему ловить по "Спидоле" иностранный джаз, а иногда они вместе крутили настройку приёмника и тогда, на коротких волнах возникала "божественная музыка" Голоса Ватикана.
   - Вы кто такие? Откуда приехали? - интересовался Шура.
   Ванечка, рассказывал о своём Карпатском селе, как цветут яблони весной, какие у них горы, реки, овцы и свобода.
   - Так чего вы сюда приехали, коли там хорошо?
   Ваня только улыбался в ответ и грустно молчал. Однажды он постучался в дверь Шуриной коморки. От всей семьи он принёс подарки молодой семье: вышитые распашонки, кучу ношеных вещей близнецов и много яблок.
   - Это от всех нас. Наде нужно витамины есть, тогда молоко будет, - застенчивая улыбка осветила бледное лицо Ванечки. Он робко заглянул в коляску. - Хотите, мамка вашу дивчину к нам в комнату будет забирать? Она ведь ещё двойняшек кормит, на вашу молока хватит...
   Вот когда Шура по настоящему стал думать о том - "что такое счастье?"
   Первым счастьем для Шуры, была любовь к матери и одновременно к Ланочке, он был счастлив рядом с московской бабулей, а самое большое и потрясающее счастье было от встречи с отцом. Ну, ещё он был счастлив с Надей (как это было давно!) Всё это прошло и теперь, он часто думал "где это Счастье? как его найти?". Отец и бабка ему повторяли, что "каждый человек - кузнец своего счастья" и что "на Бога надейся, а сам не плошай". Его сестра Катя советы семейные хорошо усвоила и была счастлива. Отец говорил, что слава приносит счастье, а бабка и К.П. твердили, что счастье в упорном труде. Он видел, что мать армянского мальчика тоже была счастлива, хотя Шура не понимал отчего. Она часто плакала, что-то шептала про себя. Вот и Ванечка ему говорит, что он счастливый. Хотя для Шуры это тоже казалось странным, жили украинцы в страхе и бедности, а от какого-то счастья грелись. Бабка и К.П. много говорили о "счастливом будущем, что оно вот-вот наступит для всех", но Шура не понимал как это произойдёт. Он боялся, что Счастье обойдёт его стороной.
  
   Так прошёл год и наступающий не сулил ничего хорошего ( К.П. сказала, что он високосный, а потому будет тяжёлым.) Концерты и ёлки для детей были в полном разгаре. Кто-то предложил Шуре роль Деда Мороза, он мог петь под гитару всякие штуки, дарить подарки, работа не пыльная, платили чуть больше. Он приехал в "Клуб им. Газа", нацепил красный нос на резинке, ватную бороду с усами, халат со звёздами достался с чужого плеча, пришлось подвернуть его за кушак, иначе ноги путались в длинных полах.
   - ... а вот и твоя снегурка! - воскликнул баянист.
   Перед ним стояла среднего роста девушка в синей шапочке и хорошеньком тулупчике. На её милом и аккуратно загримированном лице играла улыбка, отчего на щеках появлялись симпатичные ямочки. Девушка была словно создана на роль Снегурочки, настолько в ней всё дышало свежестью.
   - Меня Мира зовут, - как бы стесняясь сказала она. - А я о вас знаю, мне мои коллеги в Ленконцерте рассказывали, что вы хорошо поёте. Наверное, после окончания Училища вас в театр "Музкомедии" пригласят? - Её осведомлённость свалилась на него как снег на голову. Снегурочка присела на мешок Деда Мороза и посмотрела на Шуру восторженными глазами. Ах, как он любил эту одержимость поклонниц! Сколько раз он завидовал своему отцу. Он и не знал, что его слава достигла границ "Ленконцерта"! Более того, значит, уже ходят разговоры о его будущем распределении в театр!
   - Откуда вам известно о "Музкомедии"? - удивился Шура.
   - Ну знаете, в нашем театральном мирке иголку в сене не возможно утаить, а такой талант как вы - тем более, у всех на виду, - улыбаясь ответила Мира.
   Потом они пошли на сцену, рассказывали сказку, танцевали под баян, Шура пел под гитару из Бременских музыкантов, Крокодила Гену, дети требовали Чебурашку. Снегурочка, взяла волшебную палочку и абсолютно счастливым голосом, всем объявила о счастье в Новом Году! Дед Мороз раздал подарки, дети разрывали прозрачные пакеты, сорили корками от мандарин, запихивали в рот "Коровку". Кому- то досталось два подарка, на счастливчика смотрели с завистью. Утренник закончился и родители торопились развести детей по домам.
   - Шурочка, у меня машина, хотите я вас подброшу? - предложила Мира. Они вышли на улицу и погрузились в предновогоднюю суету. Шура назвал адрес.
   - Знаете, а вы так на своего отца похожи, я даже подумала что это он. Я его поклонница, все спектакли , где он играет знаю. Правда сама я училась в Москве, а теперь к своим родителям перебралась. Они без меня скучали. - Мира лихо вела "Жигули", бесстрашно по-мужски обгоняя грузовики, видно была водителем со стажем. Вот и приехали.
   - А мы будем с вами ещё три утренника вместе играть. Вообще то я заменяю подругу, у неё ангина, вот она меня и попросила. Хотите, я заеду за вами в следующее воскресенье?
   Он совершенно не возражал и сказал, что через неделю будет ждать её в девять часов перед домом.
   В следующее воскресенье, она позвала его в кафе "Север". Шуре было не удобно, денег у него не было. Но она будто угадала его мысли и сказала, "Я тебя угощаю. Ведь я Снегурочка и у меня есть волшебная палочка". Потом наступило их последнее воскресенье и она пригласила его к себе домой.
  
   Мира жила на Васильевском острове. Дверь им открыла моложавая с сильной проседью женщина, из боковой комнаты вышел сутулый мужчина.
   - Это мои родители, - сказала Мира. - Их можно по именам звать, отчества ты всё равно не запомнишь. А теперь снимай сапоги, я тебе тапочки принесу, мой руки и к столу.
   Мира провела Шуру в ванную. Он никогда не видел такого кафеля, сама ванная и рукомойник были синего цвета, полотенчики и коврик на полу были тоже синего цвета, с потолка на леске свисали пластиковые золотые рыбки.
   - Что нравиться? - улыбнулась Мира заметив растерянность Шуры. -Это у нас отец старается, он завскладом в речном пароходстве работает, всё импортное достает, мама это обожает.
   Большая светлая комната утопала в коврах и хрустальных горках, всюду живые цветы. Большой стол был накрыт белоснежной скатертью и ломился от яств.
   - У Мирочки сегодня день рождения, присаживайтесь молодой человек. Она нам о вас рассказывала, а вашего папеньку мы в кино много раз видели. Сейчас придёт несколько близких родственников и мы приступим - на столе появилось что-то фаршированное, запечённое и заливное. Хозяйка ушла в кухню и тут же вернулась с тарелкой тонко нарезанной копчёной колбасы. Ничего подобного Шура никогда не видел. Когда-то в далёком прошлом деду выдавали на работе "спецпакеты", но Шура уже забыл их вкус. - Я ведь директором гастронома работаю, так у нас всегда к праздникам деликатесы завозят, а я запасливая как белка. Семью нужно баловать.
   Прошло минут пятнадцать, стали собираться гости. В основном это были родственники (так сказала Мира) все приносили букеты цветов, коробки шоколадных конфет. За столом Шуру посадили рядом с именинницей, она смеялась, развлекала его болтовнёй, подкладывала на тарелку вкусненького. Выпили шампанского за наступающий Новый год - и за Мирочку!
   К разговорам за столом Шура мало прислушивался, но в основном все обращались за советами к отцу Миры: как нужно менять меньшую площадь на большую, сколько доплачивать и кому, как достать путёвку в санаторий и у кого купить румынский мебельный гарнитур. Говорили гости на каком - то странном языке, то ли деловом, а может быть иностранном. Шура разговоров не понимал, с трудом улавливал новый для него смысл, но в окружении этих милых людей, от выпитого и съеденного, Шуре стало тепло и уютно. Более того, ему впервые померещилось, что с такими людьми он был бы как за каменной стеной или на худой конец, как у Христа за пазухой.
  
   На пороге счастья
  
   Приближались майские праздники, народ как обычно готовился к длинным выходным, погода обещала продержаться тёплой, многие собирались провести эти дни за городом. Несмотря на рабочий день, граждане уже сновали по магазинам, занимали длинные очереди за дефицитом.
   Шура стоял перед большим зеркалом в ДЛТ и примерял шляпу. Это была его первая шляпа в жизни. Молоденькая продавщица всячески с ним кокетничала, предлагала ему то серую маленькую, то в клеточку с пёрышком, то фетровую тёмно-синего цвета.
   Он давно не видел своего отражения во весь рост и с удивлением обнаружил, что не дурён собой. Высокий, худощавый, тёмные волосы пострижены "под горшок" (как у Битлов), нежные щёки бритвы не знают, в карих глазах не столько ум светиться, сколько непредсказуемое хулиганство, а на тонких губах играет вечная ухмылка. Он себе таким нравился.
   Одно плохо: что в зеркале он увидел, как ужасно выглядит его одежда. Когда-то модная импортная куртка, подарок отца, обтрепалась, джинсы засалены, давно не стираны, а об обуви вообще лучше не говорить. Но, даже не смотря на это, он привлекал к себе женские взгляды, особенно когда нежно перебирал гитарные струны. Бабы его жалели и от его песен балдели. Дар перевоплощения у Шуры был в зачаточном виде, большого актёрского таланта не наблюдалось, работать он не любил, выезжал на способностях, а амбиции подогревал желанием преуспеть! По характеру он был человеком не терпеливым, от трудностей ускользал. Сколько раз жизнь подносила ему неприятные сюрпризы, но хитрость и изворотливость не раз его спасали ( он слышал, что "хитрость это второй ум"). Шура был уверен, что наступит день, когда он переплюнет отца, докажет ему и (всем им!) как они ошибались, он сумеет схватить Птицу Счастья за хвост и не выпустит её из рук. Уж тогда он ни перед чем не остановиться и жалеть их не будет! От этих мыслей на душе у Шуры потеплело, он ухмыльнулся и надвинул шляпу почти до носа.
   Мира позвала его на свадьбу к родственнику, а потому Шура должен купить чёрную шляпу. Мира хотела обязательно с лентой и широкими полями, но нужного размера не оказалось, была тёмно-синяя, она шла ему, а с гитарой через плечо он выглядел почти итальянцем. Шура заплатил в кассе, спустился по центральной лестнице ДЛТ на первый этаж, протиснулся через галдящую очередь атакующую обувной отдел и направился к остановке троллейбуса. Вчера в Училище ему объявили, что вероятнее всего он получит распределение в Мюзик-холл. Это было неожиданностью, лучшего начала карьеры он не представлял.
  
   Мира вошла в Шурину жизнь незаметно, она как тёплый пушистый котёнок легла ему на грудь и замурлыкала. После дня рождения они стали встречаться регулярно, он часто обедал или ужинал в её семье, родители расспрашивали Шуру об его знаменитом отце, бабке-профессорше, они явно гордились, что такой молодой человек дружит с их дочерью. У Шуры язык не поворачивался сказать им, что отец выгнал его из дома, что живёт он в коморке у бабки и что у него семья. Но долго скрывать не пришлось, совсем скоро он во всём признался Мире.
   - Только не рассказывай об этом своим родителям, - попросил Шура.
   - Нет, так дело не пойдёт. Ты должен с отцом помириться. Я беру вашу встречу на себя! - решительность Миры обескуражила Шурика. Но Мирочка так любила своих родных, их традиции, что Шура вполне понимал её благородное желание всех примирить.
   Она жалела его, он это видел.
   Она любила его, он это чувствовал.
   Её родители приняли его как родного сына. Баловали, подкармливали вкусненьким, делали подарки. Постепенно эти люди стали своими. Шуру немного удивляло, что о Наде и его дочери Мира никогда не задавала ни одного вопроса. " Это от застенчивости, она не хочет меня огорчать лишними расспросами" - думал Шура. Он не подозревал, что у Миры был властный характер и она была болезненно ревнива.
   Закулисный театральный бульон варился по классическому рецепту. Довольно быстро в Ленинграде стало известно, что у Миры с Шуриком роман, о его ссоре с отцом и мачехой было известно давно, но что его новая подруга "снегурочка" была не так наивна как казалась на первый взгляд знали все, кроме Шурика. За Мирой тянулась слава искательницы приключений, всеми средствами она стремилась захороводить ценного мужика, а не так давно еле унесла ноги из Москвы. Один из очередных любовников заподозрил её в краже "брюликов".
  
   Мира была сама не своя до драгоценностей, а семейные "цацки" достались её любовнику в наследство от первой жены. Он Мире хвастался, как здорово он жену обманул, сделал подмену "шила на мыло". В начале их совместной жизни и планов на будущее любовник разрешал Мире эти цацки носить. Она надевала длинное бархатное платье с глубоким декольте - камеи на груди, камеи в ушах, камеи на пальцах, они ехали кутить в "Арагви" или ЦДЛ, где Мира потрясала воображение завсегдатаев. Побрякушек было много, к некоторым она особенно "прилепилась", браслеты и цепочки даже во время сна не снимала. Скандал разразился после того, как Мира потребовала от своего любовника "оформить" их отношения. Он отказался, сказал, что ценит свободу и что штамп в паспорте ничего не решает! Тогда Мира стала шантажировать его очередной беременностью и определёнными секретами из личной жизни, которые могут плохо отразиться на его карьере. Мужик оказался крепким орешком и тёртым калачом ( да к тому же кавказец) и вышвырнул Мирочку из дома. Спасаясь от гнева она успела прихватить кое-какие цацки! Миру прикрыли родители, они каким то образом откупились от угроз любовника, задобрили его, подмазали, подсластили...
   Но кого могли удивить в то время подобные страсти? Свальный грех был нормой и неотъемлемой частью "бохэмы", уже все переспали со всеми, пять раз развелись, переженились, бросили своих детей, пьянствовали и о завтрашнем дне не думали. Семья Миры хотела только одного - смыть позор с их дочери через брак с благородным человеком из хорошей семьи!
   О столь далеко идущих планах Шура даже не догадывался.
  
   В троллейбус его буквально внесли на руках, был конец рабочего дня. Шура мог бы дойти пешком до "Дома Архитекторов", но поленился. Пришлось придерживать шляпу рукой, а то снесли бы вместе с головой. Народ напирал, ругался, что-то острое впилось в его ногу, пьяный мужик густо выдыхал смесь перегара с закуской в лицо толстой гражданке. Шурик с опаской поглядывал на эту сцену и решительно расталкивая локтями пробрался к выходу. Он слез у "Астории", перешёл Исаакиевскую площадь и не торопясь дошёл до "Архитекторов".
   Сегодня день был во всём удачный, Мира сказала придти в ресторан к восьми и сказала, что приготовила ему сюрприз.
   Нарядный и просторный зал был ещё полупустым, серьёзные клиенты набивались после девяти часов, а пока за отдельными столами сидели парочки или группки творческих работников, курили, трепались, пропускали рюмочку. Скучающие официанты устроившись в уголке, потягивали газировку и перешучивались со знакомыми постояльцами. Шура пришёл заранее, Миры в зале не видно. Он сел за свободный столик.
   - Заказывать будите? - лениво спросил официант. Его намётанный глаз сразу оценил Шурика. Внешний вид парня говорил сам за себя, надеяться на дорогой ужин и чаевые не приходилось.
   - Нет, я человека жду. Как придёт, так сразу закажем, а пока одно пиво.
   Официант ковырнул в зубах спичкой и усталой походкой отошёл к стенке.
   Бутылка пива не была ещё допита, как Шура увидел в зеркальном отражении перед собой элегантнейшую парочку. Он высокий, волосы артистически зачёсаны, модная бежевая свободного покроя куртка, держит под ручку женщину, несколько наклонясь к её уху что-то шепчет. Она на каблуках "шпилька", платье длинное с глубоким декольте, вокруг шеи золото, в ушах серьги, громко хохочет, крепко прижимается локтём к его бедру и кокетничает. Это Мира и его отец!
   Глаза их встретились, смешливое выражение её лица не изменилось, они как старые знакомые расселись вокруг Шуры. Отец отменно играл роль, на ходу досказывал анекдот, дружески приветствовал официантов, и как ни в чём небывало крепко обнял Шуру
   - Старик, я так рад за тебя. Поздравляю! - отца распирал телячий восторг, он искренне был взволнован (хотя даже тётя Мила не всегда была уверена в его искренности).
   - Шурочка, я всё рассказала твоему папочке, он целиком на нашей стороне. Теперь у нас мир во всём мире и мы будем вместе. - Мира захлёбывалась в словах, она была возбуждена и горда тем, что ей удалось всё так ловко устроить. - Мой дорогой, твои родители не возражают и ты прямо сегодня переедешь к нам жить.
   Официант узнал отца, безразличная наглость с его лица слетела, он сделал знак своему товарищу и они ловко стали обслуживать их столик. Пока отец заказывал ужин Мира выдала Шурику, что: " Твой отец прелесть, он такой умный, простой, я к нему подошла, после спектакля, ждала у актёрского входа. Он мне дал автограф, а я ему сказала, что дружу с тобой и беспокоюсь, а потому хочу поговорить с ним, посоветоваться... Рассказала ему о моей семье. Он был счастлив узнать, что мы не какие-то босяки, а приличные люди и что ты будешь у нас как за каменной стеной. Я ему сказала, что мы любим друг друга, а что твоя жена плохая хозяйка и мать, она тебя не кормит, не поит, не стирает, а только Цветаеву читает, да марафет на морде своей наводит. А твой отец сказал, что она просто б.... и что ты несчастный ей поверил. А ещё он сказал, что всегда мечтал для тебя такую жену как я, а о такой семье как мои родители даже не мечтал. Представляешь, он с ними хочет познакомиться. Поэтому я решила, что с сегодняшнего дня ты будешь жить у нас. Я тебя забираю! Даже не возражай!"
   Шура от этого потока откровения совершенно обалдел.
   Отец прислушивался к женскому монологу и мурлыкал как сытый кот. Он был польщён вниманием столь богатой и шикарной девушки как Мира, поднял бокал и торжественно произнёс тост, что на пути их счастья всячески будет им содействовать. Шуре после выпитых подряд трёх рюмок водки ( на кружку пива) и шампанского стало на душе легко и свободно. Он вспомнил красивое лицо Нади, её меланхолическую улыбку, плачь ребёнка, убогость комнатёнки, вредную бабку, К.П., трёх рублёвые концерты в Клубах, и ему очень захотелось от всего этого убежать.
   Он Надю наверное любил, но счастье Миры было в тысячу раз приятнее. Выбор сделал не он, судьба так распорядилась.
   А что может быть выше судьбы?
  
   Ужин затянулся далеко за полночь. Отец был в ударе, рассказывал смешные истории, подливал Мире шампанского, делал ей комплименты и целовал ручку. Она совершенно была очарована, в меру кокетничала с ним и к концу вечера сумела произвести неотразимое впечатление. Для отца она не была загадкой, он видел таких молодых начинающих актрис, ценил их энергию и уважение к старшим. Мира поведала ему об учёбе в Москве, о семье и о своей мечте устроиться в "Мюзик-холл" вместе с Шурой. Отец намекнул, что постарается в этом помочь.
   - Ну а теперь по домам! - скомандовала Мира. - Вы обязательно должны к нам приехать вместе с женой и дочерью. Мои родители будут счастливы. С сегодняшнего дня Шурик будет жить у нас, это забито.
   - Милости просим и к нам. Нам с Шурой есть о чём подумать и поговорить. Тётя Мила будет ждать, а Катюша теперь студентка и у неё появился жених, - отец был сильно навеселе, его добродушию не было предела.
   Шура весь вечер в ресторане молчал, он не любил выяснять отношения, не знал как себя вести, мысли путались. Ему придётся сообщить Наде, что он уходит, она, конечно, будет плакать, умолять его не бросать ребёнка, давить на жалость. Нужно всеми способами избежать этого разговора, отделаться запиской. А ещё лучше попросить Миру поговорить с ней. Она сумеет всё сделать деликатно и умно.
   Из ресторана они вышли последними, город жил по законам Белых ночей, молодёжь гуляла, пела под гитару, влюблённые парочки расслаблено фланировали в сторону Медного всадника. Любовь витала в городском воздухе, наполняла сердца надеждой, примиряла врагов, размягчала нервы... Как отец не сопротивлялся, что поймает такси, Мира настояла, на том, что подвезёт его до дома.
  
   Так Шура поселился в другой семье.
   Через пару дней Мира позвонила Наде и встретилась с ней. Как проходил разговор Шура не знал и не хотел знать. Мира сказала, что предложила Наде развестись с Шурой и что она через знакомства, берётся всё быстро оформить. Кажется она добилась согласия и намекнула, что Надя получит "свою долю пирога".
   Как напоминание, о прежней жизни Мира кое-что привезла Шуре из его пожитков, в частности тюк с грязным бельём.
   Внутри у Шуры было достаточно пусто, совесть молчала, на душе кошки не скребли, может быть, впервые он ощутил себя на пороге Счастья. Теперь не нужно останавливаться на достигнутом, надо слушаться Миру ( это она так говорит) и всё будет хорошо.
  
   С первого дня новой жизни, он окунулся не только в море сладкой любви, но на него свалились подарки, о которых он даже не помышлял. Ему купили водительские права, пыжиковую шапку и новые джинсы. На него надели махровый халат, уложили в крахмальные простыни, а по утрам поили импортным растворимым кофе.
   Лето принесло приятные хлопоты, отношения с отцом, тётей Милой и Катюхой наладились, Мира с удовольствием бывала с Шуриком в Репино. Ей льстило погружение в литературно- актёрскую среду, на даче она играла роль гостеприимной невестки, помогала тёте Миле по хозяйству, подружилась с Катей, у них завелись женские секреты, они бродили по лесу, загорали на пляже, уединялись в укромной беседке в дальнем конце участка. Вечерами у них собирались друзья, "золотая молодёжь" из соседних дач, Шура пел под гитару и был душой компании.
   У родителей Мирочки от радости текли слюнки.
   Несмотря на то, что Шура совсем не думал о предстоящем разводе, ему по ночам снился плачь ребёнка. Он просыпался, вспоминал малютку, иногда грустил. К Наде за два года он привязался, привык, она была красавица, мужики вокруг неё всегда крутились, Шура ревновал. Бывало, что их мрачная жизнь освещалась весёлыми пьянками, бездумно прожитыми днями, Надя от него ничего не требовала, сама была неприхотлива. Но Мира его убедила, что с ней Шура погибнет, а отец сказал, что он от такой жизни сопьётся. Между ними произошёл мужской разговор, Шура не всё понял, особенно, что означала отцовская фраза "... мы с тётей Милой, ради твоего счастья, готовы закрыть глаза на некоторые особенности Мирочкиных родителей".
   Проходили недели безоблачного нового счастья, но грусть одолевала Шуру, он начал рисовать в голове картинки из Надиной жизни. Наверняка, она не скучает, окружена поклонниками и уж долго "соломенной вдовой" не останется. Его разъедала не только ревность, но и надежда увидеть страдания Нади, её слёзы. А может быть она переживает? Она кстати никогда особенно не плакала, многое ему прощала и странно, что теперь не ищет с ним встречи. Любопытство взяло верх, и решил он увидеться с соседом Ванечкой, разузнать ситуацию.
  
  
  
   * * *
  
   Говорить Мире об этой встрече он не хотел. Подсознательно Шура чувствовал, что ей это бы не понравилось. В Техникуме, в котором учился Ваня, сейчас были каникулы и вероятнее всего он целыми днями ловит рыбу на Неве. Это было любимое занятие Ванечки. От дома на трамвае он добирался сюда час, приезжал к семи утра, устраивался в укромном местечке, окружённом плакучими ивами, и сливался с природой.
   На Малой Невке, напротив Каменного острова, берега ещё оставались травяные не облицованны гранитом, а если пройти чуть дальше, то можно было попасть в парк ЦПКиО. Здесь пруды, Елагин дворец, стрелка Финского залива, аллеи с цветами, бронзовые и гипсовые спортсмены. Обычно летом граждане в ЦПКиО приезжают на пляж, слушают концерты, катаются на лодках, а зимой, когда пруды замерзают, открывается настоящий сезон катков и лыжных прогулок. В этой части Ленинграда ( Старой деревне) природа была девственной, не загаженной, бурно цвела сирень, ромашки, кашки, одуванчики, по воде скользили байдарки со спортсменами, летали чайки, с залива несло морской свежестью.
   Ванечка знал, что после обеда, часам к трём на облюбованный им бережок Невки набивались мамаши с детишками, они приезжали группами, расстилали на траве одеяла, усаживали карапузов, вываливали на газеты всякую снедь. Женщины судачили, пили, ели, иногда заходили в воду по колено, галдели, ругали ребятишек и так до заката солнца. Дети подходили к Ване, смотрели в трёхлитровую банку с водой, считали выловленных рыбёшек, потом садились рядом и глядя на поплавок замирали. Ваня их не прогонял, иногда давал подержать удочку, просил не шуметь. На этот "дикий" пляж приезжали одни и те же мамаши, дети их подрастали, Ваню все знали по имени. Для него это место с годами стало сокровенным, он здесь погружался не только в воспоминания детства, но мог спокойно слушать по "Спидоле" свои песнопения. Мамаши, в заботах о бутербродах, пиве и болтовне, не обращали внимания на странную "классическую" музыку лившуюся из приёмника.
   Когда Ванечке становилось невмочь, от материнского мата и переругиваний, он собирал свои снасти и отходить чуть дальше, там берег был каменистый, приходилось подкладывать кусок старой клеёнки, иначе если сесть, то на брюках оставались несмываемые пятна мазута.
   Шура прошлым летом несколько раз бывал здесь. Ваня ему показывал разных насекомых, водомерок, рассказывал о жизни лягушек, он знал многие названия цветов и деревьев, а погоду мог предсказывать по ветру или заходу солнца.
   Сегодня к девяти часам утра, солнце только начинало припекать и день обещал быть жарким. На толстом стволе плакучей ивы, наклонённом к самой воде, Шура приметил силуэт рыбака.
   На траве аккуратно разложены снасти, цинковое ведро, сачок, старенькая холщовая сумка. Молодой человек сосредоточенно смотрел на поплавок и что-то шептал про себя. Шуру он не приметил, тот подошёл и сел за его спиной.
   Так в тишине прошло минут десять, Шура не решался заговорить первым и тут Ваня оглянулся.
   - А, Шурик, привет, - он радостно заулыбался, - иди поближе, садись, расскажи как живёшь...давно тебя не видел. - Ваня был искренне рад, он отложил в сторону удочку и присел на траву рядом с Шурой. - Почему не приходишь к нам? Бабушку свою совсем забыл. Вы что теперь с Надей к её матери переехали? Она нам сказала, будто места там больше и отчим пить бросил...Здорово ты изменился, наверное хорошо теперь зарабатываешь? Девочку уже в "ясли" отдали?
   Шура не ожидал такого поворота, он был уверен, что Надя всем рассказала правду. В голове у него быстро - быстро замелькали мысли, словно чёрно-белые кадры с Чарли Чаплином. Вот это поворот!
   - Нет, Ваня, мы никуда не переехали, это Надя от меня ушла... сама так решила сделать, она меня как бы бросила, ребёнка забрала, от трудностей убежала, мне ничего не сказала... а что я должен был делать? Пришлось пойти другим путём... Знаешь, я так переживал, страдал, скучал, жил по друзьям, ни с кем не мог поделиться своим горем. Не бабке же и К.П. буду я рассказывать о подлости Нади?
   Шура так обрадовался, что разговор повернулся совcем не так, как он думал. У него словно камень с души упал, кошки перестали на сердце скрести и совесть замерла. Все свои слюнявые страдания о младенце и красавице Надьке Шура сразу из памяти вычеркнул. Какой потрясающий выход из сложной ситуации! Как здорово, что она уехала к матери. Это судьба!
   А что может быть выше судьбы?
   - Ты себе не представляешь как я скучаю по ребёнку, как я любил Надю! Но она наотрез отказалась меня видеть и хочет развестись. Теперь она Мире звонит, требует от неё денег, шантажирует, шпионским образом узнала, что родители у неё состоятельные, угрожает им, собирается в "Мюзик-холл" жаловаться, чтобы испортить мне карьеру. Но ты ведь знаешь, мой отец этого не позволит, у него есть чем на неё надавить. Ты, если её увидишь, так этой суке и скажи, что у нас такие друзья, которые покажут ей где раки зимуют! - Шура вошёл в роль обманутого и отверженного, кричал, жестикулировал. Он верил каждому своему слову.
   А Ваня притих, глаза потупил и видно было, что он не совсем понимает, о чём идёт речь. Может быть он думал совсем о другом? Он ведь не от мира сего, всё о добре, о Господе, о любви братской, ребёночком их занимался, хотел его крестить. Странно, что он молчит и в землю смотрит, будто стесняется.
   - Шура ты не думаешь, что лучше вам с Надей помириться? Всякое в жизни бывает, но у вас ведь доченька. Я не могу поверить, чтобы Надя тебе вредила?! Она тебя так любит, вы два года прожили. Вам трудно было, а теперь у тебя работа хорошая, ты разбогател. Нужно её простить, она видно чего-то не понимает. Хочешь, я с ней поговорю?
   - Нет, ни в коем случае! В это дело тебе лучше не вмешиваться. Моя Мира с ней уже встречалась....
   - А почему не ты? Причём здесь эта Мира? - удивился Ванечка.
   - Да потому что Надька стала её преследовать, ревновать, угрожать! Это мне всё Мирочка рассказала. Она долго терпела, не хотела расстраивать меня, но в конце концов призналась. И ещё... теперь у меня подозрения, что дочка вовсе не от меня. Мира узнала, по своим каналам, что Надька трахалась со всеми подряд. А я наивный дурак ей верил. Мне на многое раскрылись глаза в последнее время...
   Ваня молчал. Он не знал как убедить друга вернуться в семью. Он не понимал, как можно одним махом всё зачеркнуть.
   - Бог тебе судья, он всё рассудит...
   Разговор не клеился. Ваня взял удочку, забросил леску, включил "Спидолу", передавали новости по Би-би-си. Голос диктора то пропадал за заглушкой, то появлялся. Шура немного покрутил настройку, попытался подстроиться к джазу, но ничего не получалось. Он вспомнил, что совсем рядом, в Буддийском храме, был расположен цент "глушилки". Перед высокой каменной стеной окружавшей храм, всегда прогуливались вооружённые солдаты, а в небольшие просветы, сквозь деревья, можно было разглядеть антенны и провода, паутиной подымавшиеся на крышу. Обо всём этом Шура не догадывался, если бы не отец Миры. Он многое знал, а в последнее время стал с Шурой откровенничать о политике.
  
   Планы
  
   Как его любили! Это было чувство вулканическое, материнское, сочетавшее в себе страсть с желанием обладать безраздельно. За их спиной шептались о её романах, над ним хихикали, кое-кто пытался его образумить. Но, что есть голос совести и разума, перед достатком и карьерой? Шура сдался с потрохами этой ошеломляющей женщине. Её дом был полной чашей, здесь строились планы, в которых он мало разбирался, но центральное место этих радужных перспектив отводилось ему.
   За несколько месяцев Мира провернула развод.
   Наде, чтобы не "возникала" она отвалила сумму.
   Шуре не пришлось особенно "косить" призыв в армию, нашлись добрые знакомые, всё сделали в лучшем виде, достали "белый билет". А отец устроил в "Мюзик-холл" Мирочку, отношения с тётей Милой и Катей, тоже наладились.
   Не важно, что Мира оказалась не шибко талантливой, но зато главный администратор и директор часто получали от неё подарки. На душе у Шуры было безмятежно, на сердце кошки не скребли, а Мира всегда знала, как снять напряжение.
   Память о Наде и дочке он из подкорки вычеркнул.
   Память о совсем прошлой жизни тоже стёр.
   Новая жизнь началась с чистого листа.
   Она должна быть лучше.
   Она не может быть плохой.
   Она будет счастливой. Он будет знаменитым и богатым.
   Так ему сказала его любимая Мира!
   А если она это говорит, то так и будет.
   Она умная, а он дурак... ха-ха-ха, это она так шутит. Вот умора.
   Почему только не берут его на гастроли?
   Вот труппа едет уже второй раз в Югославию, а его оставляют запасным в Ленинграде. Мирочка так старалась, подарки отвозила, жену директора в Правительственный санаторий устроила в Гагры, а за границу его не оформляют. Со слов семьи, всё было "схвачено". Мира сказала, что это от зависти, просто один из бездарей хочет Шурино
   место занять, вместо него в репертуар влезть, "нужно попробовать пойти другим путём", но каким она не объяснила. Папочку своего подключила, тот нажал на "кого надо", а мамочка её устроила "кому надо" пакеты с телячьей вырезкой и балыком. Уверяют Шуру, что у них есть "наверху" свои люди им нужно "дать на лапу" и что они " своего мальчика" в обиду не дадут. А на днях Мира попросила его подписать письмо, сказала, что оно будет настоящей бомбой для "главного" и когда он с гастролей приедет, то наверняка его пригласят " наверх, т.е. куда следует, и попросят кое-что рассказать из своей жизни за границей". Шура ужасно смеялся, он представил лицо "главного", а Мира ему обещала, что " главный на пузе к ней приползёт и будет умолять больше ничего не рассказывать". Хотя у неё в запасе есть ещё кое-что...
   Вот какая сила была за Шурой!
   Вот какая мощь толкала его на Олимп славы!
   Он не один, он теперь с любимой соратницей, союзницей по борьбе, " а талант нужно холить и защищать иначе его сорняки задушат",- так говорит Мира.
   Он её боялся.
   Вспоминать вслух безалаберное пьяное житьё с Надей он не решался: песни под гитару, она с сигаретой и рюмочкой Цветаеву читает, ребёнок плачет, вокруг друзья, кто уходит, а кто приходит, Ванечка помогает, девочку к себе забирает и три рубля одалживает. Он о прошлой жизни Мире не говорит, а если вспомнит, то она кричит "дебилы, недотёпы, жалкие неудачники... и ты с ними дружил! Идиот!"
   Он её боялся.
   У неё над ним была особая власть.
   Что это за сила от неё исходящая он не понимал. Иногда он чувствовал, что ему с ней "как у Христа за пазухой", а иногда как в воздушной яме дух захватывает и под ложечкой спазьмит. Отступать было поздно, выбирать не возможно!
   Самому разобраться в ситуации было трудно, в голове начиналась полная чехарда, беспорядок и звуки кузницы, будто бумажные отходы в станок запускали,
   а с другого конца утильсырьё выплёвывалось, пространство малогабаритное быстро заполнялось до потолка, а станок всё молотил.... Мира знала как это мысленное напряжение снимать. Она была единственным покоем и счастьем, вроде экстрасенса.
   Родители её с ним откровенничали. Рассказывали о своих родственниках за границей, там прижилось старшее поколение. Теперь в живых только бабушка, а от дедушки осталась овощная лавка. Мама Миры туда ездила, да не повезло, попала в их "шестидневную войну", думала, что её обратно не выпустят. Теперь несколько лет прошло и у семьи возникли планы. Многие родственники уже собираются, а они думают, взвешивают, считают, как главное не прогадать.
  
   Ставка на Шурин талант - это главный козырь! С ним они не пропадут. Ресторан откроют, он будет петь, народ пойдёт валом, потом гастроли по всей стране. Здесь у него шансов нет, а там свобода. Пой цыганщину, романсы, можно и Галича, а за это денежки и слава. Скоро все поедут и мы не хуже. Нужно постепенно отчаливать.
   Его в театре зажимают.
   Талант не ценят.
   Это всё от зависти, это от того, что здесь свободу задушили.
   А там? Там будет иначе.
   Его сразу оценят! Мирочка сказала, что она всех на уши поставит и он будет мировой звездой!
   Все говорят, что там лучше.
   Письма оттуда приходят, из них понятно, что никто обратно не просится, а значит там хорошо.
   Каждый вечер, за ужином, отец Миры с Шурой разговаривал. Он ему включал разные "голоса" и объяснял, к чему они призывают. Шура верил всем, а главное всё больше осознавал, какой он "непонятый" талант, что здесь сплошной "совок", а там перед ним откроются двери Счастья, творчество, сцена, гастроли. Мирочка будет его администратором и путевой звездой, они разбогатеют, купят дом, а новая семья уверяла его, что не только он, но и его отец сможет "там" по-настоящему стать знаменитым, место найдётся всем, главное "держаться локтя". Шура рюмочку французского конька выпивал, потом виски, потом пива и делал умный вид. "Да, вы правы. Я не подведу. А здесь только зажим и никакой свободы...". Он напряжённо вслушивался в "голоса", но понять, кто есть "узник совести", " отказник", "отступник", "политзэк", "диссидент", " невозвращенец" и просто "враг народа" - было очень трудно. Отец Миры ему раскрывал глаза, на то, что " мы сейчас СССР не нужны ( да и он нам сейчас не нужен), лучше поехать на родину предков и там проявить свои таланты. Нас там ждут с распростёртыми объятиями. Нам помогут". Он был отставником, рассказывал о своём боевом прошлом, хвастался наградами и частенько жаловался "на недальновидную политику Партии". "Дали бы волю таким как мы! С нашим опытом, связями, энергией, знанием людей, мы бы здесь горы свернули, и никуда бы не ехали. Мы эту страну из руин подымали, душу вкладывали, кровь за неё проливали, а теперь нас выжимают. Ну, да они ещё наплачутся!"
   Когда они эти планы обсуждали, то всегда на полную мощность включали радиоточку, на телефон клали подушку и из розетки выключали, говорили "нас прослушивают".
  
   Это было похоже на кино про Штирлица. Он вспоминал своего деда, как тот орал "всех в подвал и к стенке", а ещё он вспоминал "друзей" отца, как они в их квартире
   тайные беседы вели и как отец гордился дружбой с "ними". Где друзья, где враги? Картина выходила путанная, но похоже, что за этими людьми сегодня сила, что они не только СССР построили, умами ворочали, на кнопки невидимые нажимали, но и сейчас в их руках власть - как захотят так шарик и закрутят. Если здесь у них всё схвачено, то уж там они наверняка не пропадут. Старшее поколение были молодцы, они знали как жить! Отец его всегда прямо по жизни к цели шёл, вот награды и звания по заслугам получил, в театре на счету, друзья "наверху". Бабка и К.П. тоже из "бойцового" отряда, всего сами добились и всегда делили людей на "своих и чужих"... Шура вздыхал и вспоминал деда. Он теперь понимал, что означали его пророческие слова, что "нельзя расслабляться" и главное в душе "сохранять образ врага". А враги в этой поганой стране повсюду, старшее поколение это хорошо усвоило, потому и выжило и пробилось. Теперь его очередь эстафету принять, он глупым был и многое не понимал, а теперь всё в его голове встало на место. Какое счастье, что он Мирочку встретил и она ему глаза на мир раскрыла!
   Шура был уверен, что с отцом артистом и либералом, он может поделиться планами о будущем.
  
   Они стали неразлучной парой. Если Шура опаздывал к ужину или задерживался она вызванивала его по городу. Всегда находила, теребила, говорила как она скучает. Всех его старых приятелей она так умно "обнажила", что он сам понял, какие они жалкие и бездушные. Теперь у них подобраны общие знакомые, по интересам и целям. Друг - это тот, кто в жизни не подведёт, на которого можно рассчитывать в трудную минуту, остальное всё лирика и интеллигентские сопли. Из Мюзик-холла несколько человек уволили, прорабатывали на Парткоме, потом им палки в колёса вставляли, унижали, они в три дня манатки собирали, но все равно уехали. Один из знакомых голодовку дома держал, о нём они слушали по "голосам", называли его "рефузник-отказник". Мирочка сказала, что она к нему боится ездить, чтобы "не засветиться", вокруг него полно Гэбни. Она говорила, что у её семьи другие задачи чем у "некоторых", в политику лучше не соваться. Она говорила, что с "принципиальными сионистами", она никогда не свяжется, что она не сошла с ума, чтобы за "эти дурацкие убеждения нервы
   трепать, голодать и в тюрьме сидеть". Сейчас "гнать волны" не нужно, поэтому подписывать всякие письма в защиту "рефузников" ( как это кое-кто делает) они не должны, а нужно использовать путь "объединения семьи", там живёт её бабушка, она их ждёт и поэтому постараемся всё проделать в лучшем виде. Необходимо подготовить семью Шуры к возможному переезду. Рассказать об их планах может только она, а Шура будет сидеть рядом и слушать. Тётя Мила, Катюша и отец наверняка знают о перспективах, которые откроются перед ними. Они же не дураки, чтобы плевать в колодец, они люди деловые, образованные, в курсе мировых событий, а главное верят ей и хотят счастья сыну. Невозможно даже представить, какой мировой фурор будет,
   когда сообщат по "голосам", что самый знаменитый артист СССР уезжает из страны! Тут и голодать не нужно будет, в случае чего правительства всех стран встанут на его защиту. А это означает, что когда они туда приедут, их будут носить на руках. Нужно не торопясь всё подготовить, продумать как переправить ценности, поменять квартиру, во время уволиться из театра....
   Обычно эти разговоры велись ночью, или на прогулках. Шурино сердце замирало от счастья, он был уверен, что его отец будет гордиться таким сыном и невесткой! Мира так всё хорошо и осторожно продумала. Ведь отец сам неоднократно обсуждал за столом новости "голосов", за границей бывал и вспоминал как там люди живут. Он говорил, что в наших газетах одна пропаганда, там народ с голода не мрёт, в магазинах еды полно, машин разных немерено, последний бедняк имеет автомобиль. Шура часто слышал, как отец с тётей Милой мечтали о жизни в Париже, " начал бы я свою карьеру там..." сладостно мурлыкал отец, " всё было бы иначе, не испытал бы я тех унижений, которые выпали на мою долю здесь...". Об унижениях он не распространялся, видно из-за карьеры отец много натерпелся от завистников, а Шура это уже познал на собственной шкуре.
   Но теперь всё будет иначе. Шура гордился собой, он поможет отцу и они по настоящему прославятся. В голове его носились картинки красочных афиш с их именами, открытие ресторана, гастроли, кинокамеры. Он представлял как будут вылупив глаза смотреть на телеэкран здешние актёришки завистники, как по "голосам" будут рассказывать об их необыкновенной карьере на Западе. Ах, эти мечты, ах эти сладостные сны! Неужели это всё может стать реальностью? Он уедет из страны не пуганных идиотов, от зависти, злобы, неудачи, бедности... и того чего он не понимает, но Мира ему шепчет, что он потом поймёт. Она его выведет в люди, она костьми ляжет, она там всех сумеет взять за горло, да так что они не пикнут, будут её слушать и делать как она велит.
   Планы строились, вырисовывались, время шло, Шура обрастал новым сознанием. Кто есть друг, а кто враг? Своя семья - это друзья, мой дом - моя крепость, а в чужой - враги. Своя семья - это закон, а в чужой беззаконие. Он опять перестал выходить из
   дома, только в Мюзик-холл и домой, в гости ни-ни-ни, а к ним только те, кто с ними заодно. Мира ему вдолбила, что раньше "он был дурак ничего не понимал и со всякой шантрапой связывался".
   Время шло и приближался день, когда стало необходимо рассказать о планах отцу.
  
   В один из зимних воскресных дней они приехали на дачу в Репино. Стояла солнечная и морозная погода, всё сверкало и искрилось, народ с весёлым видом покидал электрички, шумные компании высыпали на перрон, становились на лыжню, им предстоял здоровый отдых вдали от серого, мрачного города. У Шуры с Мирой на душе было спокойно и хорошо. Бодрым шагом они дотопали до дачи и уже из далека увидели дымок подымающийся над высокой остроконечной крышей. Отец построил этот дом по особому индивидуальному проекту, хотел, чтобы он походил на финские дома, удалось даже раздобыть изразцовую печку - голландку, а на полу постелить цветной линолеум. Всё сверкало чистотой и уютом в этом доме, барский дух сочетался
   с актёрской вольностью и домовитостью. Каждая вещь знала своё место, каждый
   посетитель принимался радушно и по рангу. Здесь бывали не только знаменитые актёры и литераторы, но и министры. Своих студентов отец здесь принимал редко, в основном на квартире в Ленинграде, так было удобнее всем.
   Шура позвонил у массивной калитки, тётя Мила в коротенькой модной дублёнке накинутой на плечи выбежала им навстречу. Видимо она только что вернулась с лыжной прогулки и ещё не успела переодеть спортивного костюма, лицо разрумянившееся, глаза сияющие, как всегда приветлива. Она крепко обняла Миру, потрепала Шуру по щеке, прошли в дом.
   - Подымайтесь к себе в комнату, а в три часа будем обедать, я уже на кухне распорядилась, готовят для вас специально украинский борщ и пельмени. Отец вернётся к обеду, поехал в Комарово в "Дом Творчества", какая - то шишка из Москвы приехала, говорить о планах театра, обещают гастроли по Франции. Я пойду приму душ, а вы уж сами развлекайтесь, - и она исчезла в глубине дома.
   Насколько Шура не любил этого дома, настолько Мира его обожала. Она "купалась" в его уюте, любовалась редкими безделушками привезёнными из заграницы, забивалась в шёлковые подушки дивана в библиотеке отца, включала магнитофон и мечтательно закуривала американскую сигарету. Только здесь и у себя дома она могла спокойно позволить эту роскошь - никто не настучит и не насплетничает откуда у неё взялось "Марльборо". Стеллажи с книгами по искусству, редкие старые от букинистов, подписные издания, альбомы фотографий на низком столике, их разрешалось смотреть всем, а книги трогать и листать если хозяин позволит. Вся стена в столовой была увешана не только фотографиями отца в ролях, но и рядом со знаменитостями. Здесь мелькали президенты Африки, ГДР, Польши, лётчики, космонавты, физики,
   знаменитые врачи, актёры... так чтобы все знали с кем он водится. Отец всегда сначала заводил гостя в эту комнату, оставлял минут на десять одного, человек невольно к этой стенке "прилипал", читал надписи на фотографиях, проникался уважением к хозяину, потом отец возвращался, галантно извинялся "что нужно было срочно позвонить в Москву" и приглашал расслабиться в креслах.
   За многие годы Шура изучил в поведении отца много разных "прибабахов", раньше он это презирал, а теперь стал уважать, Мира говорила, что "в жизни важно себе цену не только набивать, но и эту цену знать".
   В доме было жарко, котёл жарился круглые сутки, батареи раскалены до предела. Отец терпеть не мог холодного пола и утреннего просыпания в "морозилке". Зимой, к ним каждый день приходил мужичок истопник, местный плотник и мастер на все руки. Тётя Мила ему доверяла, узнала, по своим каналам, что в прошлом он служил при "ведомственном учреждении" и был на хорошем счету, жену его они взяли домработницей и поварихой, а когда уезжали с дачи, то поручали им за домом следить и в порядке его содержать.
  
  
  
   Стол к обеду был накрыт на четверых. Катюша со своим женихом уехала в Москву на несколько дней. Он дипломат и ему обещали неожиданное продвижение по службе, поговаривали, что отправят первым секретарём Посольства в Алжир. Но пока об этом "молчок никому ни слова, подальше от глаз завистников чтобы не сглазить". Уже давно поговаривали о Катиной свадьбе, а теперь вопрос стоял ребром, они должны ехать в Алжир вдвоём, холостых не пускали. Тётя Мила была очень рада предстоящей свадьбе дочери и с улыбкой говорила о том, что необходимо объединить Катю-Вову-Миру-Шуру. Закатить пир на весь мир, снять большой ресторан, можно зал в "Астории" и отпраздновать на славу, у неё тогда сердце успокоиться, что она двух
   своих любимых детей устроила в надёжные руки!
   Отец был сегодня в прекрасном настроении, встреча с чиновником Министерства Культуры закончилась удачно, его назначили ответственным за гастроли по Франции. Отец был счастлив за Катю и рад за Шуру.
   Когда на столе расставили чашки и принесли огромную ватрушку с изюмом, Мира со смаком закурила и сказала:
   - Дорогие наши родители, нам нужно кое-что вам сообщить.
   Тётя Мила сразу поняла, что её намёки о совместной свадьбе были услышаны и разливая чай предвкушала обсуждение этой темы. Отец откинулся в вальяжной позе, закурил сигару, попросил себе кофе. Он это делал крайне редко, в самые приятные минуты жизни. В доме было тепло, уютно, комфортно и безопасно.
   - Дорогие наши родители, мы долго собирались с вами поговорить, но теперь настал
   момент, когда время не ждёт....
   - Неужели ты ждешь ребёнка? На каком месяце? - радостно сорвалось у тёти Милы, её рука застыла с тарелкой ватрушки.
   - Нет, моя дорогая Людмила Сергеевна, об этом пока рано мечтать. Я хочу поговорить с вами о других проектах. Я уверена, что они будут для вас так же приятны, как планы Кати и её будущего супруга... Мирочка открыла ротик: "Мы вас любим, мы вам верим,
   мои папа-мама тоже вас любят, я люблю Шуру, я хочу ему счастья и наша семья уверена, что если он нас будет слушать, то его будущее обеспечено, а если вы согласны, то и ваше семейство от этого только выиграет". Её монолог длился десять минут.
   - Слушай, крошка, мы не возражаем против вашей свадьбы. Я твоим родителям верю и вполне разделяю их взгляды на семью. В чём проблема, разве мы против вашей свадьбы? - отец мурлыкал как кот, встал, подошёл к заветному шкафчику, достал бутылку "Камю" и добавил себе в кофе.
   - Нет, дело не в свадьбе. Мы ведь хотим уехать.
   - Куда, если не секрет? Наверняка, в свадебное путешествие в Коктебель? Ты ведь любишь Крым детка? - отец отхлебнул кофе, встал, включил магнитофон, из него полился голос Эллы Фицжеральд.
   - ... мы хотим уехать в Израиль,- почему-то совершенно изменившимся голосом
   произнесла Мира.
   Тишина- тишина- шок- шок- заморозка тел, мимики нет, губы не жуют, руки не двигаются, всё оборвалось внутри, всё замерло снаружи, жизнь остановилась, время не тикает, опасность на пороге дома, она уже в доме, страх за себя, за будущее, кошмар, ужас, это страшный сон, нужно себя ущипнуть, проснуться, всё исчезнет, нет, это к сожалению- правда, её трудно описать, невозможно понять, как во сне бессмысленные движения, глоток чая, глоток воздуха, глоток коньяка, жест, усмешка, пауза, молчание, опять усмешка, смешок, смех, глупая шутка...
   - Ты шутишь, конечно? - произнёс артист.
   -Нет. Но ведь вы поедите с нами? Вас там ждёт карьера, слава, богатство. Я всё сделаю, чтобы Шурик встал на ноги, мы купим ресторан, а о вас весь мир будет трезвонить, вас там на руках будут носить....Ваши мечты сбудутся! - она говорила много, долго, убедительно, по всей запланированной программе, но уже сама не верила в успех. Монолог иссяк, планы с жизнью не сошлись, всё пропало. Шурик плеснул пол стакана коньяка, выпил залпом, закурил, вышел из комнаты на крыльцо. Морозный короткий день догорал, он начался счастливо, кончался ужасно. Горстью снега Шура вытер лицо, оно горело не от коньяка, не от мороза, а от ужаса
   наполнившего его сердце. Он вдруг осознал, что произошло непоправимое событие, разговор с отцом обернул всю ситуацию совсем не так как думала Мира, с этой минуты назад дороги нет и чем дальше тем будет страшней. Он сплюнул в снег и вернулся в столовую.
   Отец уже ходил по комнате, кричал в голос, тётю Милу била нервная дрожь, чтобы успокоиться она укуталась в огромный пуховой платок и устроилась с ногами на софе.
   - Да, вы оба сошли с ума! Ты наверное не понимаешь, что я никогда и никуда не уеду из своей страны. Я ей всем обязан! Всем! Понимаешь - всем! Она меня вырастила, воспитала, здесь моя родина, мой дом. Ты не понимаешь, что там мы чужие, и
   мне там делать нечего?! А что будет делать этот бездарный идиот? ( он ткнул пальцем
   в Шуру) Неужели ты думаешь, что он там выживет? Он же под забором умрёт, а ты его бросишь! - отец на секунду перевёл дыхание. - Ты не подумала о санкциях, которые последуют после вашего отъезда? Меня из Партии попрут, а потом из театра, Катюшин
   муж лишиться должности, его песенка будет спета навсегда, на дипкарьере можно будет поставить жирный крест, нам всем "выдадут волчий паспорт"... А о матери моей, профессоре, вы подумали? Что с ней будет? Она ведь жизнь свою здесь положила, сколько студентов воспитала, она всеми уважаема! И что вы хотите, чтобы она на старости лет стала изменником Родины? Позором себя покрыла! Она не переживёт этого!
   - Кто же придумал эту историю отъезда? - дрожащим голосом спросила тётя Мила из своего угла.
   - Кто бы не придумал, а моей поддержки вы не ждите! И не надейтесь! Я не идиот, чтобы подписывать себе и моей семье смертный приговор, - отец орал в голос, резко обернулся к Шуре. Нервный тик исказил лицо актёра, глаз дёргался, рука судорожно мяла носовой платок.
   - А ты кретин, видно не представляешь, что тебя ждёт на так называемом "свободном Западе"? Ты ведь нигде не был, ничего не знаешь, советую подумать вам обоим, прежде чем решаться на подобное мероприятие. Во всяком случае, от меня помощи не ждите! Сразу говорю, что никаких бумажек я не подпишу! Кстати, у тебя ведь есть дочь и обязательства перед ней?
   - Это не его дочь, и вы это прекрасно знаете! - взвизгнула Мира.
   - Неужели? А почему же она носит его фамилию и так на него похожа? - удивилась
   тётя Мила. Ей очень хотелось принять участие в разговоре, защитить своего любимого мужа от нападок этой чужой женщины. Необходимо их из дома удалить, больше к себе
   не пускать, а то всё пойдёт прахом. Она сразу представила, какой скандал вызовет это в театре, в Министерстве Культуры, в Правительстве, в руководстве, "наверху"!!! Они лишаться всего и навсегда! Их ждёт позор, бедность, бесславие...и многое другое, о чём они уже наслышаны. Что же делать?
   - А теперь прошу покинуть наш дом и никогда впредь не появляться и не звонить. Нам с вами не по пути, у нас разные цели и задачи, как жаль, что я в тебе Мира ошибался. А тебя - отец грозно взглянул на Шуру, - мне искренне жаль. Одумайся пока не поздно, ты ведь ещё не расписан с ней. У тебя остаётся последний шанс спасти себя и нас от позора. - Вид у отца был пришибленный, голос тихий, лицо бледное, события его настолько потрясли, что казалось он вот-вот рухнет.
   - Прошу вас уезжайте, прекратите это издевательство, - тётя Мила резко поднялась, обняла за плечи мужа, и он как покорный, маленький ребёнок вышел с ней из комнаты.
   Гром, молнии, град, наводнение, великий потоп -можно было ожидать чего угодно, но только не такого поворота событий. Мира судорожно курила, глаза прищурила, сама ощерилась. Пока она не знала что делать.
   Шура её боялся и любил.
   Отца он уже давно не любил, но не боялся. А перед ней дрожал, была у неё над ним власть. Что это за сила? Он не понимал.
   - Ну, что уже раскис идиот! Едем! И будем бороться! Теперь, по крайней мере ясно, кто друг, а кто враг! - она раздавила окурок в пепельнице и вышла из комнаты.
  
   * * *
  
   -Мама,мама, что такое? Не малиновое ль варенье?
   - Что ты детка? Это папа, впал в трамвайное крушенье.
   Шутливое четверостишье, слова народные, вполне соответствовали сложившейся ситуации.
   Мира объявила Шуриной семье войну, не на жизнь, а на смерть!
   Мира Шуру обожала, им владела и болезненно ревновала.
   Он кролик, а она вроде удава, или кобры. Под её чутким руководством, он был готов на всё.
   Каждый день приближал события. Они словно снежный ком обрастали деталями. Мира никак не могла взять в толк, отчего знаменитый артист повёл себя неадекватно? Обиднее всего, что он её унизил, не серьёзно к ней отнёсся, почти как к дуре. Потом она сделала вывод, что он просто " поганый патриот, трусливый карьерист и скрытый антисемит". Отступать от своих планов она не хотела, да и не могла, потому что её родители уже оформлялись в ОВИРе. По идее "объединения семьи", они вперёд поедут, а она с Шуркой вдогонку. Если его семейка будет им вредить, палки в колёса вставлять, она на них управу найдёт, даже друзья в "верхах и органах" ему не помогут! Обезвредить артиста можно разными путями, начать с мелочей, анонимок "куда надо", а закончить мировым скандалом. А за это время родители её тихонечко уедут, там устрояться, она сумеет в Ленинграде продать квартиру, мебель, антиквариат, переправить брюлики и подготовить почву для карьеры Шуры. Он туда приедет и сразу афиши, ресторан, гастроли, деньги, слава, папаша его будет только зубами клацать от злобы. Приёмник включит, а из него по всем "голосам" его сын поёт и правду об их отъезде рассказывает: как им вредили, какие "органы" подключали, как из Мюзик-холла выгнали и работы лишили, они с хлеба на квас целый год перебивались, страдали, друзья помогали, но мир не без добрых людей...
   Мира знала, что самая трудная задача даже не с этими продажными патриотами справиться, а с бывшей женой Шуры. Он сопляк, до сих пор эту "колдунью" любит, о девочке своей вспоминает, иногда ходит подсматривает как она из "садика" за ручку с бабушкой выходит, даже жалкие гроши через знакомых пытался ей подбрасывать. Это Мире известно через своих шпионов, но она скандалов пока не устраивает, а как только они распишутся с ним, тут уж она станет полноправной хозяйкой, но расписаться можно будет только после отъезда её родителей, чтобы никак Шурино имя в документах сейчас не мелькало, внимание чиновников не привлекало. Какая же она дура, что до отъезда родителей "засветилась" артистической семейке! Страшно, если знаменитость на "кнопки свои будет нажимать"!
   Мысли вертелись в голове Миры круглые сутки, трудно поверить, что ещё полтора года назад она восторгалась Шуриной семьёй и была уверена в их единстве. Вот змеи подколодные, рассуждают о "духовности и творчестве", а на самом деле "совки" за деревянные рубли купленные, только о наградах и думают. А их сучке-дочке с дип-зятем я "покажу где раки зимуют"! Она мне многое из своих секретов нашептала, ни в какой Алжир они не поедут, в лучшем случае зятёк будет прозябать в МИДе, бумажки из кабинета в кабинет таскать.
   А сейчас нужно затаиться и сделать вид, что они обдумывают их советы. Пусть считают, что дачный разговор произвёл впечатление и они вправду засомневались.
   - Шура, ты позвони своему папаше-патриоту и скажи, что он прав и мы вероятно никуда не поедем. Нужно ему мозги запудрить, бдительность его усыпить, а то он такую кашу заварит, и дров наломает... Попроси их никому не распространяться о нашем разговоре. Мира понимала, что знаменитый артист и сам будет играть в молчанку, не в его интересах трепаться о "таких" планах. Но в данной ситуации навести тень, на плетень не помешает.
   Родителей своих она оберегала, о скандале на даче не рассказывала, отнекивалась. Как ни странно им не пришлось долго ждать, к весне родители Миры уже получили разрешение на выезд, отвальной не устраивали, (чтобы не привлекать особого внимания) тихонечко улетели на историческую родину. На душе и в квартире образовалась пустота, Мирочка очень любила своих "стариков", жалела их, кроме того, они были большой материальной подпиткой. Теперь можно было расписаться с Шурой и прямиком к намеченной цели.
  
   Время шло, оно спрессовалось, сжалось в комок, нужно многое успеть, главное не расслабляться и не мелочиться. Первый этап они прошли: уволились тихонечко из Мюзик-холла, деньги ей родители оставили, она продала кое-какие малоценности, а "Жигулёнка" продадут под отъезд, теперь нужно добиться от Надьки подписи под свидетельством, что она "не возражает против отъезда отца её дочери". По закону "свинства" в ОВИРе требуют выплаты алиментов до совершеннолетия девчонки. Но она же не его дочь?! Нужно это доказать, Шурку пошлём "по блату" в лабораторию сдать сперму, ему справку выдадут, что он "уже десять лет как импотент", а потому зачать ребёнка не мог, Надьку обвинят в мошенничестве, алименты платить не нужно будет. Ха-ха-ха! Мирочка была собой довольна, ловко придумала, не головка, а "дом советов"!
   Шуре такой план показался забавным, он представил процедуру в лаборатории и глупо
   хмыкнул.
   Пришлось ехать в "Первый Медицинский", где его обласкали, сказали, что через десять дней выдадут нужную справку. Шуре всё это казалось смешным, несерьёзным, но коли так велела Мира, он согласился, иначе выходило, что деньжищи до совершеннолетия дочки нужно было бы выплатить огромные. А кому хочется?
   Справку выдали, он её по почте заказным письмом Наде послал, она глазам своим не поверила, звонила, плакала в трубку и искренне его жалела, сказала, что это не она хочет алименты, а ОВИР от неё так требует, она от него никогда не копейки не просила она здесь не причём, дочка носит его фамилию, а он её отец. Мира вторую телефонную трубку держала, нервно курила и Шуре громко зашептала, что заплатит Надьке, если та откажется от отцовства и его фамилии. "Скажи, этой стерве, что бабки будут бешенные!" - билась в истерике Мирочка. Шура идею выдвинул, предложил, а Надя плакала и не понимала, зачем лишать девочку отца, говорила, что никаких денег ей не надо и что это вправду ОВИР требует. Пришлось продать "Жигулёнка" и заплатить этой жадной гадине всё до копеечки. "Вот увидишь, она эти деньги просадит за десять дней! Она цену денег не знает! Это же богема! Твоей доченьке достанутся к совершеннолетию рожки да ножки". Ох, как она ненавидела эту длинноногую малохольную "колдунью"!
   Документы для выезда, на постоянное место жительство в Израиль были почти собраны. Не хватало двух подписей: Шуриной матери и его отца.
   В Москву решено было поехать одной Мире, она предварительно много и ласково говорила по телефону, в сутки обернулась туда назад. - "Если бы все были такими сговорчивыми как твоя мамочка! Деньги пересчитала, бумажку подписала, о тебе не спросила".
   К отцу они не знали как подступиться, а время поджимало.
   В результате решили ему послать по почте письмо, с просьбой написать заявление, "что он не возражает о выезде своего сына на постоянное место жительство в государство Израиль...." и так далее, всё по форме. Ждут неделю, никакой реакции, звонят по телефону, никто не снимает трубку. И вдруг, совершенно неожиданно им какой-то человек говорит, что "его отец выступил с заявлением в Обкоме Партии, газете "Труд" и по радио, что он осуждает поступок своего сына и чуть ли не отказывается от него, " что он советский патриот и творческий деятель, положивший всю свою жизнь и силы на прославление советского театра и кино не понимает, как можно предать свою Родину и что никакого согласия на выезд он никому не подпишет....". И ещё много-много другого было написано в этом ярком документе, а внизу приписка, что бабка-профессорша присоединяется к этому официальному осуждению.
  
   Такой безобразной прыти от артиста Мирочка не ожидала. Она позвонила знакомому гэбешнику (он её родителям помогал оформляться) и рассказала о событиях. Он уже всё знал и сказал, что это очень хороший поворот в деле, потому что волки сыты и овцы целы "отец смыл позор своего сына официальным заявлением, он за него не в ответе, от него отказывается, руки теперь у всех развязаны,".
   Мирочка так ликовала, что готова была этого знаменитого папашку на руках носить! Чёрт с ним, пусть здесь в "совке" прозябает, своей творческой бытовухой наслаждается, лишь бы им не мешал.
   Через пятнадцать дней они получили повестку из ОВИРа.
  
  
   Свобода, слава и деньги
  
   Не стоит рассказывать перипетий предотъездной горячки, она ничем не отличалась от сотен других. Почти у всех прошедших унижения ОВИРа были жалкие пожитки, на сборы давалось три дня, счастливчиков сумевших заранее переправить ценности было
   меньшинство, кого-то вдали ждали родственники, кто-то до последней минуты сомневался. Заставляли уезжать семьями, старшее поколение ехать не хотело, здесь была их родина, там незнакомый язык и чужая страна. Отъезд, как эпидемия, заражал всех и от этой лихорадки невозможно было укрыться. Другого пути покинуть страну Советов в те годы не существовало, выезд в Израиль использовали не только евреи, но и русские, присылались фальшивые вызовы, женились и выходили за муж за евреев. Шанс, хоть и очень сомнительный, был для многих большим соблазном. Назад дороги не было!
   Поезд на который погрузились Мира и Шура отправлялся из Москвы проездом через венгерскую станцию Чоп, c конечной целью в Вене. Соседи по купе были спутниками "по несчастью", разговоры вертелись вокруг оформления виз, документов, садизма ОВИРных дам, предательства и трусости друзей. Народ должен был выговориться, выпотрошиться наизнанку, столько накипело, что никто не мог молчать. У каждого была своя история, рассказы, слёзы, горечь и надежды. Странно, что никто не строил планов, прошлое спрессовалась в этом поезде Москва- Вена и состояло оно из воспоминаний. Объединяла этих людей горечь и обида, зачем СССР, в который они вложили жизнь, провожал их как предателей Родины.
   - Я эту страну "не пуганных идиотов" из сердца и души вычеркнул, ностальгией болеть не буду! Это уж я вам гарантирую. - с жаром уверял слушателей гражданин лет сорока. - У меня специальность прекрасная, я врач, с двадцатилетним стажем, как приеду меня сразу в больницу возьмут, а жена моя она инженер нефтяник, там таких уникальных спецов как она вообще нет. Голодать не будем, это точно!
   Мирочка тоже делилась своими "прожектами" и все вокруг охали, да ахали, завидовали её ловкости и дальновидности. Так они все ехали, да ехали и приехали на Венский вокзал.
   Суета, багаж, тюки, плач детей, старики, - напоминало эвакуационные кадры кино. Время мирное, а у самого выхода из вагона их встретили люди со списками. На платформе все расселись кто как мог, дальше не пускают, их окружили люди в
   униформеи вопросы к каждому в отдельности. В одной группе чиновники из организации СОХНУТ, а в другой ХИЯС. Для пассажиров это полная абракадабра, но кто-то уже был в курсе такой проверки-сортировки, подготовились. Из СОХНУТа отбирают тех, кто хочет прямиком в Израиль, а кто сомневается, тех ХИЯС забирает, в лагерь Остия, под Римом отправляет, это вроде отстойника на долгие месяцы, зато потом если повезёт, то Америка, Канада, Австралия, в Европе никого не оставляют.
   - В какой степени Вы ощущаете себя евреем? - Этот вопрос был задан высокому, тощему господину, в пенсне, который всю дорогу провалялся на верхней полке, молчал, курил трубку, читал книжки по-французски и ни с кем не разговаривал.
   Теперь он стоял на платформе, у его ног кожаный чемодан, на пальце золотое кольцо с печаткой. Мирочка ушки на макушке навострила, с любопытством на странного полу-иностранца смотрит. Интересно, что он ответит?
   - Ни в коей мере, я не ощущаю себя евреем, я светлейший князь Г., и в Израиль не собираюсь, у меня есть родственники в Швейцарии....- его мгновенно окружили ХИЯсники, тут же появились иностранные журналисты, защёлкали фотоаппараты, кинокамеры, видно, что приезда этой "птицы" ждали.
   Вот это да! Шикарный господин, видно, дело знает. В голове у Мирочки сразу всё завертелось. Шестое чувство ей нашептало, что этот тощий интеллигент своего не упустит, может быть он "сын лейтенанта Шмидта", но поступает правильно! Она потащила Шуру за руку в конец очереди и зашептала.
   - Слушай, ты должен сказать, что не ощущаешь себя евреем. Этот ХИЯС нас к себе возьмёт под крылышко. Ты видел, как этого "князька" принимали?! А он не дурак, знает, как нужно выехать, что сказать и где причалить. Мы должны зацепиться в Вене всеми силами, а потом что-нибудь придумаем!
   - А как же твоя семья? - удивился Шура.
   - Не беспокойся, главное о нас нужно думать, о твоей карьере, а к родне мы всегда успеем попасть...
   Вопросы-ответы, весь народ разбился на две кучки, у многих вид растерянный, кто-то плачет, некоторые семьи разделились, молодежь в Израиль ехать не хочет, старикам всё равно, они там обеспечены.
   - Мы тоже не ощущаем себя евреями...у нас тоже дворянские корни, у моего мужа отец знаменитый артист театра и кино, а бабушка из древнего рода, правда она это забыла, но мы вспомнили. - Молодой чиновник внимательно посмотрел на Миру, ни один мускул на его лице не дрогнул, он сверил фамилии по списку, поставил галочку, и на чисто русском языке сказал " проходите".
   Через два часа все были опрошены. Одна группа через двадцать четыре часа отбывала в Израиль, другой предстояло пробыть неделю в Вене, а потом "итальянское гетто" на много месяцев ожидания.
   Всех рассадили по автобусам, группу выбравшую "итальянское направление" повезли через весь город в домики пансионного типа, а тех кто "ощутил себя евреем", через пару часов отлетали в направлении исторической родины. За окнами автобуса замелькали огни, непривычно чистые улицы, ухоженные парки, кафе, нарядно одетая толпа спешившая по своим делам. Мира прилипла носом к стеклу и не могла оторваться, рассказы о "загнивающем" Западе были жалкой пародией на то, какой достаток она учуяла в воздухе этого города. Это надо же, живут же люди! Вот указатель, что до Венгрии рукой подать, от Москвы лёту два часа, а всё здесь как на другой планете. Потом был просторный, чистый пансионат, любезные чиновники провели инструктаж, сказали, что будут кормить три раза в день, дали карманные деньги, поселили в огромную комнату с телевизором, предупредили, что через неделю ( а может и раньше) отправка в Рим.
   Вечером в большой столовой, за одним столиком они оказались рядом с шустрым и весёлым малым. Оказалось, что он окончил институт ЛЕСГОФТа, был мастером спорта, перед отъездом подрабатывал массажистом у друга в сауне.
   Он был уверен, что нужно всеми силами зацепиться в Германии, его заветная мечта покупка "спорт клуба" для рядовых граждан. Дорога к успеху заранее обеспечена, он знает как сгонять лишний вес, делать массажи, купит тренажёры, наймёт хорошеньких девочек ( свои дешевле), а через пару лет станет хозяином ресторана. Мира замерла, когда услышала это волшебное слово.
   -Ты хочешь русский ресторан купить? Слушай, а ты знаешь, что это моя мечта, ведь Шурик первоклассный певец, на гитаре играет, а посмотри какое обаяние, внешность. Давай вместе к цели пойдём?!
   Парень смерил Мирочку оценивающим взглядом, на Шуру взглянул мельком.
   - Ну а бабки у тебя есть? Здесь одним талантом не проедешь, это тебе не Голливуд.
   - Слушай, у меня всё продумано, свою долю мы внесём, мне пришлют "капусту" родичи. - Мирочка не стала распространяться, как она со знакомыми грузинами переправила свои "брюлики" в Израиль. Ей обещали всё реализовать в лучшем виде!
   Парень был крепышом, роста не высокого, волосы курчавые, глаза со смешинкой, звали Юриком. Он сказал, что нужно "рвать отсюда когти", перейти австрийскую границу и оказаться в Мюнхене.
   - Ну а за переход границы денежки вперёд. Завтра Шурка выйдешь в город со своей балалайкой, лучше на центральную площадь, пой свои романсы да шапку подставляй. Проверим как на тебя клюёт Запад. Это будет для тебя боевым крещением. - Парень достал миниатюрную записную книжечку и что-то записал. - Друзья, выпьем за успех предприятия! - он нагнулся и из под стола, ловким движением достал бутылку виски.
  
   * * *
  
   Из большого цветастого платка, длинной юбки и вышитой кофточки она соорудила себе русский костюмчик. Шура был "прикинут" лучше. Ещё до отъезда, в театральных мастерских Мюзик-холла, они "одолжили" атласные косоворотки, красные сапоги, широкие бисерные пояса, семиструнная гитара расписана цветами, а в дополнение фольклора Мира била в бубен и приплясывала. Пара выглядела супер товарно. Недалеко от них, трое местных студентов, играли на скрипочках и флейтах Моцарта, конкуренция оказалась жёсткой, под натиском бубна и цыганщины ребята не выдержали, пришлось искать другое место.
   Шура с Мирой так старались, что через час вокруг них образовалось плотное кольцо зевак и туристов. Им хлопали, бросали монеты, кто-то просил исполнить "Подмосковные вечера", время летело незаметно, и к концу дня шапка ушанка была полна иностранной валюты.
   Усталые и довольные они приплелись в пансионат. Юрик их ждал, вместе стали считать выручку, он деловито разделил сумму пополам.
   - Шурка, ты молоток. Может из тебя выйдет второй Алёша Дмитриевич?! Он до старости у себя в Париже пел, на него вся эмиграция молилась. Будешь меня слушать, выбьёшься в люди. Времени у нас в обрез, я слышал, что через три дня погрузка в Рим, так что готовьтесь, скоро нас ждут великие подвиги. Кино про шпионов помните?... здесь границы "не на замке" и при малой хитрости мы этих "фрицев" одурачим. А теперь братцы кролики, на покой, завтра у вас трудовые будни, а я по делам побегу.
   Жизнь в Юрике била ключом, невольно даже Мирочка, подчинялась этой кипучей энергии, он послан им свыше и они с ним горы свернут, она всегда верила в успех, гордилась своей проницательностью и знанием людей.
   На следующий день они пришли на ту же площадь. Из-за воскресного дня народу собралось ещё больше. Кто-то их фотографировал, просил автограф. Худощавый, спортивного вида мужчина подошёл к Шурику совсем близко, щёлкнул фотку.
   - Здравствуйте, - на чистом русском языке обратился к ним иностранец. - Я журналист радио "Немецкая волна", сейчас в командировке, не могли бы вы ответить на несколько вопросов?
   Шура перебирал гитарные струны, растерянно посмотрел на Миру.
   - Отойдём в сторонку, - Мира взяла журналиста под руку, - что вас интересует?
   - Сейчас, не так много выезжающих из СССР, можно надеяться, что через пару лет эмиграция будет массовой. Нас интересует как вы выехали, куда путь держите и каковы ваши планы? - мужчина достал из нагрудного кармана визитную карточку.
   Вот она слава! Она стучится в двери, она лезет из всех щелей, стоило только выйти на улицу и Шурика уже окружают журналисты. Она вдруг вспомнила тощего князя на платформе, как его встречала пресса, теперь их очередь, три дня прошло, а карьера уже на мази.
   - К сожалению, сейчас мой муж не может с вами говорить, он поёт, нам нужно заработать, мы нищие... - в голосе Миры звучали слёзы по Станиславскому.
   - Понимаю, не беспокойтесь, я заплачу вам за интервью. Приходите через пятнадцать минут в кафе напротив, я буду вас там ждать.
   Пока Шура собирал концертные пожитки, Мирочка ему вдалбливала: "Это только начало, тебя услышит весь мир, посыплются предложения, не будь дураком, расскажи о себе, о планах, о твоём тяжёлом прошлом, как тебе папаша вредил, как мы выезжали...." Голова кружилась от успеха, может и правда после интервью его заметят, в Кабаре пригласят.
   Журналист сидел в кафе на застеклённой веранде. Он выбрал укромное место, рядом никого не было, на столике лежал блокнот, маленький магнитофон и стояли три больших стакана, с пенящимся пивом. Шура вспомнил как "по голосам" он слушал рассказы эмигрантов- диссидентов и решил не ударить в грязь лицом.
   - Значит так, я из древнего дворянского рода, правда об этом мои предки никогда не вспоминали, боялись! В СССР они знаменитые деятели искусства, особенно мой отец, он имеет все звания, Брежнева в кино играл, в театре Петра Первого, но отец меня предал, отказался от меня публично. Трус, одним словом и политическая проститутка! А мать моя молодец, хоть она из простых, а не из дворян, всё мне подписала и в дальний путь благословила.
   Кстати мой отец её бросил из карьерных соображений, она всегда обо мне помнила, заботилась, письма писала, а мачеха эти письма от меня скрывала. Ну, а жена моя бывшая Надежда, нас с Мирой ограбила, через суды и интриги всё до последней нитки пришлось ей отдать ( о дочке он умолчал). Друзья, все как один нас оставили, струсили, как только узнали о нашем отъезде в Израиль. С работы нас выгнали, на Парткоме прорабатывали, дали отрицательную характеристику, КГБ за нами следило, это мой отец ими управлял, последние месяцы мы впроголодь жили, только о свободе и мечтали, лишь бы из этой поганой страны ноги унести...
   - Так вы уезжаете в Израиль? В какой степени вы ощущаете себя евреем и патриотом вашей будущей родины? Вы хотите изучить язык, работать в киббуце, пойдёте в армию? - спросил журналист.
   Шурик таких вопросов не ожидал, растерялся, но на помощь пришла Мирочка.
   - Нет, мы себя сионистами и патриотами не считаем, мы ведь выросли в Ленинграде, впитали с молоком матери русскую литературу, музыку, балет. Для нас тяжёло сознавать, что мы покинули родину, нас выкинули из неё, теперь Шура может только надеяться на своё ремесло. Он очень талантливый! В СССР ему ходу не давали, зависть одна, доносы строчили, за границу не пускали...
   - Так вы хотите просить политического убежища? Вы диссиденты?
   - И да и нет! Мы с женой всегда были скрытыми инакомыслящими! И мы осуждаем не свободу слова! Я там боялся романсы петь. Нам рта не давали раскрыть, затыкали, преследовали, Высоцкого запрещают,...- уже уверенно подхватил Шура, он вспомнил как нужно говорить. - Вот почему мы хотим просить политического убежища. Свободу всем узникам совести! Да здравствует Чагевара, свободу Солженицыну! Но пасаран!
   - Но, Австрия нейтральная страна и не предоставляет политубежища.
   - Мы подумаем над этим..., а можно я для радиослушателей спою? - Шура от напряжения весь взмок, скорей бы конец этим каверзным вопросам. Ничего он про киббуцы и армию не знает; и зачем ему нужно там картошку сажать и ружьё таскать? В "совке" он эту армию в гробу видел, а на участке деда и отца лопатой давно отмахался, что они с ума посходили. Он - супер талант, а его раньше времени в землю хотят закопать. Дудки!
   Шура спел "Не уезжай ты мой голубчик", "Калитку" и что-то белогвардейское.
   Последний вопрос:
   - Скажите Шура, вы ведь знаете, что в СССР есть люди, которые не смотря на страшный режим и репрессии, говорят правду и не бояться арестов? Им тоже рот "затыкают" (журналистусмехнулся). Среди них есть русские, верующие, украинские националисты, сионисты, их сажают, преследуют, но они продолжают бороться за свободу и свои права. Вы, ведь из Ленинграда и конечно о "самолётном деле" слыхали? О Кузнецове, Щаранском знаете? Эти люди хотят видеть Россию другой. Вы, к каким инакомыслящим себя относите?
   - Если честно, то я ещё не определился. Должно пройти время, я поживу на Западе и тогда пойму лучше, кто же я на самом деле...
   Журналист порылся в карманах, вынул несколько смятых долларов и небрежно бросил их на стол.
  
   * * *
  
   Переход границы с Германией не был похож на кино про шпионов. За рулём поношенного " Волво" сидела не молодая крестьянского вида женщина, по-русски она знала несколько слов, дорога петляла в горах, спускалась в лощины, глубокой ночью не заметив ни одного погранпоста они пересекли границу. Машина остановилась у маленькой железнодорожной станции. Вокруг ни души, лес, фонарь крошечный вокзал. Им предстояло ждать первого утреннего поезда. Юрик сунул немке деньги, та внимательно пересчитала сумму, осталась довольна, машина развернулась и исчезла в кромешной тьме.
   Гигантские сосны мрачно шумели, вокруг был бескрайний тёмный лес, время будто замерло, чёрная дыра звёздного неба давила вечностью. СССР, ОВИР, ненависть, надежды, границы.... где всё это? Шуре ужасно захотелось писать, как в детстве, когда он просыпался ночью от храпа деда. Из дальней памяти выплыла Ланочка, её коса в сапожной коробке, Польша, бабуся, пироги с малиной.... Детство было страшным, но счастливым. Может быть, потому что оно было предсказуемым и бессобытийным? Теперь его ждут беспокойные годы, великие подвиги, стиснув зубы он пойдёт до конца.
   Беглецы вошли в станционный домик, Юрик купил у заспанного кассира три билета и в ожидании поезда они устроились на деревянной скамье. Напряжение последних дней спало, они безмятежно заснули.
   С этой переломной ночи прошло несколько месяцев, а казалось, что прошли годы.
  
   Шура вспоминал как в Мюнхене, на площади перед вокзалом они кинулись к первому полицейскому и закричали, что "просят политического убежища". Потом их допрашивали, составляли досье, Шурик как попугай повторял историю рассказанную журналисту, переводчик переводил, полицейский тщательно стучал на машинке. Устроились они жить на окраине города, в трущобе, втроём в одной комнатёнке, здесь же на этажах негры, турки, полно вопящих детей, все говорят на незнакомых языках, а они на своём островке "белой жизни" только по-русски. Грязь, вонь, голодно и холодно. Юрик ждал от кого-то денег, Мирочка тоже ждала от родителей перевода за "брюлики", но случилось непредвиденное, грузины, которые были надёжной переправой, все "цацки" украли. Биться в Израиле с полицией, искать воров, никто не мог и не хотел. Мира впала в отчаяние. Потом начались из-за денег ссоры и драки с Юриком, он хотел Шурика поработить, заставлял часами петь на улицах, выручку всю отнимал, Мирочке по морде дал, словами оскорбил, сказал чтобы она заткнулась. Шура чтобы расслабиться начинал пить пиво с утра, потом шнапс, потом опять пиво. Однажды Юрик больше не вернулся в их комнату, исчез в неизвестном направлении.
   С одной стороны, это было хорошо, они избавились от рабства, но Юрик был для них хоть и плохим, но переводчиком. Шура и Мира немецкого совсем не понимали.
   Вот и решили они узнать адрес русского ресторана.
  
   Пошли вдвоём. Хозяин оказался грузином, эмигрант со стажем, работал на радиостанции " Свобода", вел какие-то политические новости, а ресторан приобрёл для отдушины.
   Разговорились и Шура стал ему выкладывать об отце, какой он знаменитый и какой он гад! Как его унижали, преследовали, палки в колёса вставляли, работать не давали, а ещё он думает, что отец не просто зажравшийся партийный "совок", а ещё и стукач, потому как Шура вспоминал встречи и разговоры отца с его визитёрами в погонах. А Мира напомнила о его сестре Кате и её муже "дипломате", наверняка тоже сволочь гебэшная, потому что уж больно карьера хорошо началась и теперь они в Алжире, успели свалить, а жаль, иначе бы сидели в Тмутаракани и лапу бы сосали. Вот почему Шура-Мира считают своим долгом рассказать всему миру о том "как живут и чем дышат" в СССР и предупредить людей, чтобы не расслаблялись, никому не верили и всегда бдили. Вокруг советские шпионы, их засылают под разными масками, иногда кажется, что это "свой", а на проверку выходит "чужой". Шура даже высказал предположение, что Юрик тоже был из засланных, потому что здорово говорил по-немецки и знал как перейти границу. Грузин слушал молча, сказал, что берёт Шуру петь в ресторан, но выступить с заявлением по "Свободе" не предложил.
   Они переселились в маленькую комнатку, над рестораном. Хозяин жил в роскошной квартире в центре Мюнхена, приезжал раз в неделю составлять меню, проверять дела, его жена немка вела всю бухгалтерию. Ресторан пользовался успехом, народ набивался разный, Мирочке приходилось помогать убирать со столов и мыть грязную посуду.
   Но какой голливудский артист не проходил через эту романтику!
   Плохо, было, что язык давался с трудом, да и где было научиться ему, если общение в основном шло с русскими эмигрантами или грузинами. Шурика эта глухонемота не раздражала, он пел всю ночь свои романсы, утром отсыпался до двух часов, потом спускался в скверик напротив и слушал по приёмнику русские новости. Голоса дикторов были до боли знакомы, их интонации возвращали в детство, никаких катастроф, потопов, пожаров, жизнь в стране "не пуганных идиотов" шла своим чередом. Однажды он услышал радиоспектакль, где главную роль исполнял отец, его голос вверг Шурика в панику, он вырубил приёмник, потом опять включил и не мог оторваться.
   Время шло, оформление бумаг в Германии оказалось делом сложным и муторным.
   С каждой бумажкой приходилось обращаться к хозяину или его жене, унижаться, чтобы написали по-немецки, пошли вместе в полицию, самые элементарные вещи требовали, посторонней помощи и объяснений, а вокруг одни " ганцы -иностранцы"!
   Шуре было тяжело понять эту чужую страну, иногда он вспоминал свои несчастья в СССР, обиды, но никогда он не мог вообразить, что "старые враги", будут ему милее этих " немецких глухарей", которые не хотят его слушать! Он им поёт романсы, цыганщину, в местный театр пихается, а в ответ улыбки, вежливость, говорят " данке шон, битте шон" и никакой реакции. С этим трудно справиться, обида нарастает с каждым месяцем, денег нет, вокруг шикарно живут, у всех машины, квартиры, пьянки, гулянки. Вроде эти немцы к нему хорошо относятся, но ничего не предлагают, он однажды кричал, доказывал, говорил, что пострадал от КГБ, Мирочка была рядом, поддержала его, но никакой реакции не последовало. Опять улыбались в ответ и написали несколько адресов на бумажке. Если по ним пойти, то может быть, там помогут выбиться в люди. Они шли, но там тоже давали советы и адреса, а работы другой не предлагали. Объяснить этим тупым "фрицам", что перед ними нераскрытый гений, было невозможно. В общем как Берлинская стена, насквозь не пройти, обойти невозможно, приходилось жить в изоляции среди "иностранных врагов". Пытались они с Мирочкой "со своими" собратьями по несчастью дружить. Но у каждого из них только камень за пазухой, сплетни и поддержки ноль. Все норовят пристроиться у каких-нибудь социальных пособий, получить бесплатное жильё, Шура-Мира тоже записались в очередь, но им сказали, что нужно ждать оформления документов, потому что они политэмигранты. Можно конечно попробовать сыграть на Мирочкином происхождении, рассказать, как её бабушка пострадала во время войны от Гитлера, говорят, за это немцы кучу денег дают, у них комплекс вины и теперь они в глазах всего мира хотят восстановить справедливость. Но этот ход Мирочка оставляет как запасной вариант.
   Где же эта хвалёная свобода?
   Где слава?
   Где деньги?
   От одиночества хотелось выть, но признаться в этом даже самому себе было стыдно.
  
   Вечером, перед началом выступления, он налил себе полстакана виски и разбавил его кока-колой. Пить в ресторане во время работы строго запрещалось, но Шура был возбуждён, много курил, подсаживался к столикам, рассказывал уже всем надоевшую историю об отце, хвалил свою жену- менеджера, делился наполеоновскими планами. Потом подошёл к хозяину и прямо в лицо ему сказал, что если тот не прибавит ему зарплату и не возьмёт его официально на работу, то пусть пеняет на себя.
   -Я уеду в Париж! Так и знай! У меня там друзей полно, меня обещали устроить в ресторан, где Алёша Дмитриевич пел. - Шура разошёлся не на шутку, потом из кухни пришла Мирочка, она присела с другой стороны и вкрадчиво сказала, что если хозяин не согласиться, то она знает чем надавить на него. У неё уже накопился "компромат", она не слепая и видит какие здесь делишки делаются, какие девушки в ресторане бывают и по каким адресам они ездят, сколько "левой" икры и водки продаётся, как расходы делятся и какая контрабанда плывёт через границу. А ещё, хозяйка позволяет себе антисемитские выходки против неё, а хозяин только посмеивается и разжигает страсти анекдотами. Стоит ей обо всём этом заявить в полицию, как они на уши встанут и ресторан прикроют, а хозяина в тюрягу засадят.
   Грузин внимательно её выслушал и сказал, что подумает.
   После этого разговора отношения с хозяином переменились, он стал дружелюбней приглашал к себе домой, знакомил со знаменитостями радио "Свобода", Шура им пел, рассуждал о политике, делал умный вид, потом они несколько раз выезжали за город; к концу года хозяин прибавил денег и снял им за свой счёт маленькую квартирку на другом конце города. Мирочку он раньше презирал, не замечал, в зал не разрешал выходить, немка-хозяйка вообще с ней не разговаривала, презирала и делала вид, что не понимает по-русски, а тут вдруг заговорила. Шура гордился своей женой; как она ловко этого "кацо" прижала! Видно испугался, что о его мафиозных делишках узнают в полиции. Теперь нужно наблюдать, записывать, а потом напомнить, какие "рычаги и козыри" в руках у Шуры-Миры.
   Зима была холодной, снежной и ветреной. У него заболело горло, поднялась температура. Лекарства были не доступны, слишком дорого. Позвонили хозяину и тот сказал, что посоветуется со знакомым врачом, а пока пусть Шура сидит дома пьёт горячее молоко с мёдом и ставит горчичники. Мирочку он вызвал в ресторан для разговора. Якобы неожиданно возникло прекрасное предложение для Шурика и как глупо, что совпало с болезнью.
   Врач приехал быстро, оказался милейшим человеком, не испугался их трущобы, поднялся пешком на шестой этаж. На вид ему было лет сорок, а может и тридцать, пальто тёмное, шапка меховая (как немцы носят), говорит со странным акцентом, руки потирает от холода, присел на край матраца, глянул в Шурино горло, послушал лёгкие.
   - Грипп с ангиной. Знаю, что у вас денег на лекарства нет, а это моё фирменное изобретение, чудодейственный напиток, настойка на ста травах. Пейте три раза в день, через неделю всё как рукой снимет....Мы потом с вами рассчитаемся, поправляйтесь.
   Старичок (а вблизи доктор выглядел за пятьдесят) улыбнулся в крашенные усы, пальто накинул и исчез за дверью. Шура расслабился, пузырёк открыл, как велел врач десять капель в пол стакана тёплого молока накапал. "Надо будет спросить хозяина, откуда у него такой симпатичный Доктор- Айболит?" Потом залпом выпил, горло приятно обожгло, во рту вкус мяты. В эту минуту раздался телефонный звонок, он снял трубку, хотел ответить, но выходил один хрип!
  
   * * *
   Через несколько дней Шуру отвезли в больницу, врачи сказали, что его связки воспалены, голос вернётся, но петь он вряд ли сможет. Исследовали пузырёк с жидкостью, оказалась настойка из индийских трав. Допрашивали грузина, он уверял, что никогда никого не просил к Шуре ехать, доктора-старичка в глаза не видел. Полиция искала "доброго Ай-Болита", но он исчез, допросила клиентов ресторана, которые хором говорили о неустойчивой психике Шуры.
   Потом психолога подключили, выяснили через переводчика, что Шура подозревает отца, "это он подослал отравителей из КГБ". Психотерапевт наблюдал, записывал и сделал вывод, что у Шуры маниакально депрессивный психоз и, что видимо он сам хотел покончить с собой.
   Мирочка была в отчаянии, написала родителям, они ей звонили, звали приехать в Израиль. Там на Мёртвом море есть чудодейственные грязи и знакомые врачи, которые Шурика поставят на ноги.
   Но мысли об удаче не покидали.
   Совершенно неожиданно, во Франции, проклюнулись дворянские родственнички Шурика. Замаячили перспективы...Нужно всё преодолеть, победить и въехать на белом коне в Париж!
   Впереди их ждала свобода, слава и деньги!
  
Часть вторая
  

   ПРИЗРАКИ

  
   Александр Сергеевич Голицын попрощался с гостеприимным домом и вышел в ночь. Метель колючей крупой больно обожгла разогретое в тепле лицо, запорошило бороду. Он покрепче под подбородком завязал уши пыжиковой шапки, поднял воротник старенькой дублёнки и быстрым шагом двинулся вниз по улице Горького. Нужно было успеть к последнему метро. Он вспоминал разговоры за столом. Сегодня он провёл приятный вечер в компании малознакомых людей, где он разговорился со странными людьми и ещё, до прихода в гости ему кое-что померещилось. Это не выходили из головы весь вечер. Он должен проверить, наверняка это был какой-то световой эффект. "Фиг с ним с метро, поймаю "левака", а на площадь зайду". Александр Сергеевич прибавил шагу, пустынность центральной улицы столицы нагоняла страх и тоску. Впереди грустным силуэтом маячил памятник поэту.
   - Александр Сергейчь, глянь наверх, что гады капиталисты со страной делают. На корню продают! Уууу.... фашистские захватчики! - от неожиданности Голицын вздрогнул и попятился. Но к счастью эти призывы были обращены не к нему, а к великому поэту. Пьяный мужичок, в распахнутой куртке, с бутылкой в руке вёл диалог с Пушкиным. "Нет, ты только глянь наверх! Видишь, на крыше вчера был "Госстрах", а сегодня ихний "Мерседес-бенц" горит. Одна надёжа на тебя Александр Сергеевич...ты всегда спасал страну! За твоё здоровье пью! А не то...всех убью, в подвал заведу и постреляю!" Мужик угрожающе погрозил кулаком кому-то в пустоту.
   Голицын почти бежал, холода он уже не ощущал, вот и Манежная площадь, осталось совсем немного, каких-то сто шагов и он сразу это увидит...
  
   В чёрной декабрьской пурге на Красной площади, над купольной крышей здания Совета министров, где обычно в луче прожектора развевался красный кумач, трепыхался русский триколор!
   Слабая подсветка, шла рикошетным огнём от Мавзолея, где на глазах Александра Сергеевича менялся караул. Стойкие оловянные солдатики, как заведённые механические игрушки чеканили шаг, движения рук с ружьём, синхронные повороты тел на затёкших ногах. Они напоминали ожившие ледяные призраки, на вечной службе "фараона".
   "Значит, не померещилось",- Александр Сергеевич замёрзшими пальцами с трудом раскурил папиросу, метель усилилась, снежные вьюны стелились по всей площади. Когда он давеча здесь шёл, торопясь в гости, то случайно глянул поверх стены и Мавзолея и увидел, как тихонечко красный флаг спустили и на его место русский подняли. Никто не обратил на это внимание. Жидкая толпица приезжих провинциалов, гуляющих по Красной площади и судорожно снующих граждан в поисках предновогодней снеди в Гуме, смотрела скорее себе под ноги, чем поверх кремлёвской стены.
   " Нужно будет завтра пораньше встать, очередь за мясом занять, соседка с пятого этажа список составила, а то без мяса на праздники останемся...Тьфу ты, чушь какая-то в голову лезет",- с досадой на себя подумал Голицын. Он постоял ещё минуты три, докурил Беломорину и повернул к гостинице Москва.
   Такси не было, но у подъезда дежурило несколько частников, ждали клиентов. Он постучал в ветровое стекло старенького "Жигулёнка".
   - До проспекта Вернадского, подбросишь за пятёрку?" Молодой парень, приоткрывший окно, поёжился от холода, смачно сплюнул окурок и весело сказал: - Нет, браток, десятку дашь, поеду, а то я из-за тебя богатого "кацо" провороню. Они сейчас с девочками из ресторана выкатятся, любые бабки дадут...
   - Хорошо. Дам тебе десятку, поедем".
   Парень лихо гнал, ночная безлюдная Москва освещала их путь редкими светофорами, несколько раз проскочили на красный свет.
   - Не боишься, что остановят? - спросил Голицын.
   - Так они же все пьяные, греются, уже Старый год провожают. Им есть что обсудить... Слышали как сегодня по телику "лимонадный" Президент отрекался?"
   - Я в гостях был, у них телевизора нет, расскажите.
   - А он в отставку подал, давно пора! Теперь наш Борис придёт, всё будет как надо. Через пять лет заживём не хуже Франции! Эх ма! Дождались наконец, возрождается матушка Россия, - парень охотно болтал, рассуждал о демократии, о ценах, о реформах Гайдара и о скорой конвертизации рубля, оказывается Борис Николаевич сказал, что рубль будет крепче стали.
   У Александра Сергеевича на душе от этого разговора стало спокойно. Значит не только интеллигенция, но и простой народ так думает, а главное молодёжь, хоть они другую жизнь увидят. Жаль, что мама моя не дожила до этих дней, как бы она радовалась, наверняка бы у телевизора сидела и следила за событиями. Кто бы мог предполагать, что ГКЧП провалится, а узник Фороса сегодня отречётся? А ещё он вспоминал необычных людей, с которыми он сегодня познакомился...
   Шофёр притормозил у нужного дома. "Ну, с наступающими праздниками вас!"
   - Спасибо, вам тоже, всех благ в Новом году. Вроде этот поганый високосный, хорошо заканчивается, - и он машинально посмотрел на ручные часы. Стрелки показывали два часа ночи. 25 декабря 1991 года, в сочельник католического Рождества Россия заново рождалась.
  
   * * *
  
   Александру Сергеевичу было под шестьдесят, он работал на телевидении режиссером документалистом. Работу он свою любил и считался хорошим профессионалом, два его фильма были отмечены особыми Государственными премиями, а один, о трудовых буднях советской милиции и сыскной работе органов даже вошёл в "Золотой фонд". Несмотря на его фамилию его допускали в спецхран Госкино в Белых столбах, посылали на фестивали в ГДР, Болгарию и Югославию, а когда при нём шутливо начинали петь куплеты "поручик Голицын, корнет Оболенский...", он всегда поправлял, что никакого отношения его фамилия к князьям не имеет, что пишется она через "а" и происходит от слова "галлы", а может и просто "галицких". Он и вправду по паспорту был "Галицын", но так его переделала в своё время мать, чтобы можно было выжить, слиться со всеми и не выделяться. Когда он был совсем маленький, в тридцатые годы, ей удалось записать его в школу под своей девичьей, невинной фамилией - Карпова ( никто не догадался, что она тоже из "недобитков"), а в шестнадцать лет он получил паспорт с чуть изменённой, но отцовской. Отца он помнил не чётко, его арестовали при нём, когда ему было три года. Потом они долго переезжали с места на место, ютились, следы заметали, удалось спастись. Мать много молчала, плакала, молилась, а когда Александру исполнилось десять лет, показала три фотографии отца.
   Внешне он был вылитый отец. Среднего роста, худощавый, борода, усы, мелкие черты лица, красивые серые глаза; мама говорила, что у него семейный тип, все "Голицыны" на одно лицо.
   Она приучила его не задавать вопросов, вся её жизнь была подчинена страху за сына и желанию забыть прошлое, которое было ярким, счастливым, но об этом лучше не вспоминать и сына нужно воспитать так, чтобы он вырос честным, но осторожным. Александр Сергеевич усвоил урок, он стал советским интеллигентом, довольно поздно женился ( против воли матери) на совершенно чуждой ему женщине, которая родила ему сына. Жена его тоже работала на телевидении, в отделе кадров, некоторые её боялись, но благодаря ей Голицын мог оставаться "не от мира сего, странным "князем" и его никто не трогал. Он вполне сознавал это, ценил в жене хватку, так было удобно и хоть для его матушки "она" была "чужим" человеком, говорил ей, что так распорядилась судьба и "свою" половину в этой стране он не нашёл.
   Голицын любил исторические романы и стихи, в шестидесятые годы для него открылась Ахматова, потом Мандельштам. Он приходил к матери и читал ей вслух, а за два года перед кончиной она стала вспоминать свою молодость, родовое поместье, встречу с мужем, их первые счастливые годы совместной жизни. " Мама, почему Вы мне этого раньше не рассказывали?" Она только улыбалась в ответ, а он уходил от неё совершенно потерянный, приходил домой, молчал, выслушивал ворчание жены о переменах на телевидении, "что у нового поколения нет ничего святого, они думают только о деньгах, рекламе, хотят сожрать и не поперхнуться старшим поколением профессионалов". Перестройка-перекройка, гласность, ускорение, народ жаждал перемен в стране, а в мире они уже начались.
   Александр Сергеевич мог просматривать на телевидении особые сводки Новостей. Многое потом фильтровалось, не всё монтировалось, но даже то, что " разрешалось" цензурой, вызывало изумление. Началось с брожения польской "Солидарности", Лех Валеса, уход Ярусельского... Это была первая победа христианской революции над коммунистами. Частоховская Богородица помогла полякам освободиться от ненавистного гнёта СССР.
   Венгрия стала свободной совершенно не заметно. Уже по программе "Время" показывали Будапешт, народ шёл по улицам, все пели, танцевали, потом прокрутили старую хронику 56 года, вспоминали "советскую братскую помощь".
   Голицын с замиранием сердца всматривался в экран, он не понимал какая сила движет событиями, что происходит с его страной? "Ну, ладно можно понять и объяснить смену власти в Польше и Венгрии, эти давно уже "в лес" смотрели, но чтобы в Чехословакии они опять танками не подавили? Не вероятно!" Новая "пражская весна", мирно состоялась на глазах всего мира. Миллионы чехов с зажжёнными свечами возносили благодарные молитвы в костелах и на площадях!
   Все ждали смуты и большой крови. Коммунисты грозили гражданской войной, а перестройка Горбачёва катилась дальше, истинное лицо гласности и дружеские встречи с Рейганом успокаивали. Но Берлинская стена наверняка не упадёт! На это "они" никогда не пойдут. Будет мировая война!
   Жена Александра Сергеевича тоже всё это переживала. Она очень хотела перемен, но таких, чтобы показали этим "соплякам на чьей стороне сила. Кто их в своё время освобождал от гитлеровских захватчиков, кто за них кровь проливал и из руин поднимал?! Неблагодарные сволочи. А Горбачёв-предатель, вместе со своей Райкой продался с потрохами, американцам". Семья Голицына раскололась на два лагеря, каждый день заканчивался бурными спорами, жена пила валерьянку, ночью Александр Сергеевич включал на кухне старенький приёмник и впитывал сквозь заглушки "Свободу". То, что сообщали "голоса" звучало неправдоподобно!
   Было ли это мистическим совпадением? Но 7 ноября 1989 года начались беспорядки в Германии, а 9-го с обеих сторон Берлинской стены немцы взобрались на неё, долбали, братались, обнимались с родственниками, которых не видели всю жизнь. Голицын не мог поверить своим глазам! Стена развалилась, состоялось объединение двух Германий, бежал Хоннекер. Потом ушли советские войска. Жена пришла с работы, достала из холодильника начатую бутылку водки и мрачно сказала: " Горбачёв с Шеварднадзе предали нашу армию!" Потом уставившись в одну точку она медленно выпила пол стакана, не закусила и рухнув всем своим тяжёлым телом на кухонную табуретку - зарыдала. Голицын не знал как реагировать, он закурил и пролепетал: "- Оля, успокойся, бог даст у нас войны не будет, а остальное всё не важно".
   Следующим бастионом крови и страдания была Румыния. " Ну, уж Румынию, наши никогда не отдадут. Чаушеску калач тёртый, он там устроит бойню, а советские генералы ему помогут!"- каждый день повторяла жена, Галицын перестал спать и уже не стесняясь все ночи напролёт слушал "вражьи голоса". Прошла неделя и по телевизору показали труп Чаушеску, все увидели фараонов дворец главного Вампира страны возведённый на костях несчастного народа. Потом появились первые репортажи, показали детские дома, где здоровые дети содержались вместе с дебилами, стены и пол вымазаны калом, дети полуголые, в старушниках морили голодом, привязывали ремнями к стульям, разорённые деревни, крестьяне впряжённые в соху, пахали землю...
   Осталось дело за Албанией. " Какая там революция, - думал Голицын - для этой страны нужны десятилетия. Там люди доведены до состояния средневековой бедности и дремучести". Он знал одного албанца, которого в конце семидесятых чудом выпустили к ним на телевидение для стажировки. Он пробыл неделю, тупо молчал, пил горькую, отъедался сосисками и шарахался от машин, как от седьмого чуда света.
   Прошло несколько месяцев, и в Албании начались народные волнения. Редкие репортажи показывали центр столицы. По пыльным улицам Тираны измождённые клячи тащили телеги, в них народ с палками, граблями, толпа на центральной площади, бьют стёкла камнями, военные их поддерживают, кого-то в давке убили, но ни единого выстрела... " Нет, этого не может быть. Будет война!" - думал Голицын.
   Скоро весь мир увидел свободную Албанию. Даже в скупых кадрах советской телехроники была заметна нищета. Ни одного автомобиля, поля изрыты траншеями, утыканы куполами дзотов в ожидании империалистического нападения. Вся страна долгие десятилетия жила в изоляции, готовилась к обороне, чтобы ни пяди своей поросшей бурьяном земли не отдать агрессорам, хотя албанские солдаты падали в голодные обмороки.
   За всеми этими событиями сыну Александра Сергеевича исполнилось семнадцать лет, он закончил школу и теперь готовился поступать в институт. Он рос маминым сыном и в спорах семейных был целиком на её стороне, к отцу относился свысока, считал неудачником, а потому его стыдился.
   За прошедшие десять лет Голицын многое передумал. Он не мог себе представить, что события в мире пойдут по такому непредвиденному сценарию. Время торопило, все устоявшиеся ценности распадались, крепкие узелки связей перерезались невидимыми ножницами, откуда- то из прошлого, давно забытого, стали выплывать тени. У народа развязались языки, пропал страх, а с поражением ГКЧП, он совсем исчез. В те августовские дни казалось, что всё висит на волоске, это потом некоторые говорили, что дежурили ночами и строили баррикады, хотя сами отсиживались у телевизоров и выжидали. Сам Александр Сергеевич сутками работал в Останкино. Всё происходило на его глазах. Жена взяла больничный, лежала дома, читала газеты, к телефону не подходила. Сын целыми днями где-то пропадал.
   Близких друзей у Голицына никогда не было, коллеги по работе его уважали, но с ним не откровенничали. Однажды попробовал в командировке в Болгарии поболтать со своим оператором, они тогда снимали фильм о Шипке, видели русские могилы и конечно вспоминали историю. Рассуждения о прошлом России зашли далеко, так что сам Голицын разговор оборвал, а оператор после этого никогда больше в глаза ему не смотрел и личных контактов избегал.
   Александр Сергеевич привык мысленно советоваться только с покойной мамой. Теперь он корил её за то, что она была с ним не откровенна, слишком оберегала, особенно от семейного прошлого. Он вспоминал как они мыкались, сколько раз переезжали из города в город, жили в сёлах, голодали, мама болела, а он работал на заводе и учился в вечерней школе. Когда он её закончил, то неожиданно пришла телеграмма от двоюродной сестры отца. Она звала их к себе, им удалось прописаться, потом он поступил в институт, а мать сумела устроиться в школу преподавателем французского языка. Редкими вечерами, когда соседей за фанерной стенкой не было, они могли беседовать о своём, он задавал вопросы, она скупо отвечала, смущалась и говорила : "Зачем тебе Сашенька этот груз? Прошлого не вернёшь, а без него тебе будет в жизни легче. Никогда не оборачивайся назад и не жалей ни о чём". Но, теперь, когда наступили другие времена, он всё больше понимал, что так жить не может, а как нужно - не знал.
  
   ... Он шёл по незнакомому городу, была ранняя весна, таяли сосульки на крышах и как в детстве он отломил одну и сунул в рот, вкус ржавчины и холода обжёг язык, но на душе радость. Потом поворот на маленькую улочку, вокруг никого, ещё один пустынный перекрёсток, он вошёл в подворотню, двор колодец, с четырёх сторон мрачные дома, в углу помойка, он задрал голову и увидел квадрат светлого неба, за его спиной раздался приказ: " Предъявите ваши документы!"
   Он знал, что бояться ему нечего, паспорт у него всегда лежал во внутреннем нагрудном кармане, он обернулся, перед ним стояло три силуэта, лица одинаковые, окаменевшие, выражение глаз пугающее.
   С добродушной улыбкой Голицын суетливым движением полез за пазуху. Бумажника не было. "Неужели забыл дома?" И вдруг он сообразил, что у него украли паспорт именно эти люди! Это не милиция, а всё те же странные призраки, они опять пришли за ним и нужно как можно быстрее от них убежать. Он двинулся к арке, но с ужасом увидел как из её глубины на него наплывают те же тени. Они окружают его. Он кидается к ближайшей двери, рывком открывает её и бегом устремляется вверх на шестой этаж. Топот ног, люди бегут за ним, их много, они хотят его арестовать. Вот он уже на крыше, они дышат ему в спину: " Ваши документы Голицын? Вы ведь не тот за кого себя выдаёте! Нам это известно!" Но он знает, как спастись от них. Нужно оттолкнуть, сильно взмахнуть руками, высоко взлететь и быстро- быстро вырулить над городом. Голицын, встаёт на цыпочки на самую кромку скользкой крыши, делает глубокий вдох и...падает в бездну.
   Он просыпается.
   Кошмарный сон повторялся теперь реже, но настигал всегда врасплох. В юности это снилось чаще, после женитьбы и рождения сына вообще исчезли, а после смерти мамы он опять стал летать во сне. Странно, что в этих новых сновидениях он испытывал радость полёта и физическую уверенность в своих силах. Теперь он не проваливался в страшную бездну, а летел над полями, снижался, он видел домик окружённый садом и цветником, здесь жили его родители, они стояли на пороге, махали ему, улыбались. Он притормаживал, ноги его утопали в мягкой луговой траве, он бежал с вытянутыми руками к ним навстречу, хотел обнять их, прижать к себе, но в руках оставалась их бестелесность, пустота, а сердце его наполнялось неизъяснимой радостью и трепетом.
   Александр Сергеевич о своих снах никому не рассказывал, разгадывать их смысл не пытался, после таких ночей он больше курил и старался уходить с головой в работу.
   Встреча, и события которые произошли 24 декабря стали новой точкой отсчёта времени для Голицына. Он вспоминал ночь на Красной площади и этих странных русских эмигрантов, теперь ему казалось, что они тоже пришли из снов, их рассказы о другой России были для него непонятны." Кто они? Почему в них сохранилось столько любви и веры, а у меня один страх? Эта немолодая пара русских-французов, впервые приехала в Москву. Им хотелось, может быть перед смертью, увидеть новую Россию, о которой они знали от своих родителей и из книг. В глазах у этих старых русских не было страха, они не боялись задавать вопросы". Александр Сергеевич удивлялся наивности и откровенности рассуждений этих людей, а сам ловил себя на том, что контролирует себя и опасается отвечать правду, ему было стыдно, потом он на себя злился. Вспоминались инструктажи перед поездками за границу, всегда предупреждали о скрытых врагах и возможных провокациях. Кто знает, может и эти "наивные" русские парижане приехали собирать сведения? Но с ними было интересно говорить, они привезли с собой много книг, газет, рассказывали об эмиграции. Когда узнали его фамилию, радостно кинулись узнавать, не родственник ли он светлейшему князю Михаилу Кирилловичу Голицыну, они его хорошо знают, но Александр Сергеевич сказал, что насколько ему известно родственников за границей у него нет и наверняка это однофамилец ( он опять ввернул свою поправку о букве "а), на прощание эмигранты записали свои адреса и телефоны, но Голицын сказал, что дома у него телефона нет, дал свой рабочий и адрес телевидения. Именно так его учили, ведь письма из-за границы проверяются, а звонки тем более прослушиваются, никаких секретов от власти у него нет, а неприятностей себе и тем более жене он не хотел доставлять. Книжки и газеты, которые эмигранты ему подарили, он решил сохранить. Времена всё-таки изменились, запрещённая информация лезла из всех щелей, он вспомнил, как в семидесятые годы ему кто-то дал почитать неизданные стихи Мандельштама, в самиздате. Он их прочёл, но от греха подальше, и чтобы жена не обнаружила, разорвал на мелкие кусочки и выбросил в мусорный бак во дворе.
   Голицын знал, что никогда больше не увидит этих милых русских и конечно никогда не приедет в Париж, а потому бумажку с их адресом скатал в комочек и забросил подальше в бездонную неразбериху ящика письменного стола.
  
   * * *
  
   В последнее время на телевидении произошли перестановки, сменилось руководство, возникли новые требования к эфиру, а, следовательно, и к режиссуре, появилась реклама, что вызывало бурную реакцию старой гвардии, его жена каждый вечер рассказывала, "кто, как и за какие деньги заказывает телевидение и хочет его прихватизировать". Голицын старался во всё это не вникать, выполнял свою работу, ещё больше курил, мало бывал дома и стремился в командировки по стране. В провинции, на селе, всё будто замерло, никакой перестройки, никакого ускорения, и это Александра Сергеевича успокаивало. Леность русской души и безразличие к столичной суете возвращало к вечным ценностям, так замечательно описанным у русских классиков. " Пока русский народ пьёт, всё будет хорошо, ни о какой революции думать не приходиться.
   А то, что сейчас происходит вокруг, это временное явление, пройдёт лет пять и всё обратно вернётся на круги свои", - успокаивал себя Голицын.
   Его утро начиналось с одного и того же: завтрак, новости по радио, газета, потом метро, работа и суета телеколлектива, уже поздно вечером он старался быстро перекусить и скрыться в своей комнатке. Жена его угрюмости терпеть не могла, в глаза ему говорила, что он не общественник и плохой отец, но зато друзьям, заглазно, важным голосом сообщала, что "Александр Сергеевич каждый вечер работает у себя в кабинете".
   К своим шестидесяти годам он настолько привык жить по плану, что даже маленький сбой выводил его из равновесия. В этой событийной бессобытийности был особый уют, защищённость от непредвиденных обстоятельств. К жене он притерпелся, и она стала для него не то что ангелом хранителем, а настоящей крепостной стеной: охраняла от нападок начальства, от непрошеных гостей, своей активностью скрашивала быт и серые будни. Одно у неё не вышло, поссорить Голицына с матерью. Ах, как она мечтала после похорон, выбросить все её барахло на помойку. Не получилось.
   Всё существо Ольги было пронизано одержимой и удушающей любовью к мужу. Хоть она и говорила, что за годы прожитые вместе "они срослись душами", это было не так. Она стала безраздельной обладательницей его существа, но не души и не фамилии. Тут она не решилась испортить себе карьеру, осталась с девичьей, хватит одного поручикав семье, даже сын носил её фамилию. К тёмным потайным кладовкам души Голицына она так и не подобрала ключей. Её это раздражало и беспокоило.
   Когда собирались редкие гости, Ольга Леонидовна всегда показывала пачки фотографий, на них она юная, пышнотелая, высокая, с длинной светлой косой, аккуратно уложенной венцом вокруг головы - настоящая русская красавица. Голицын фотографироваться не любил, он на этих глянцевых чёрно- белых снимках выглядел грустным, а в выходном костюме, почти как актёр в роли дореволюционного аристократа, на других карточках они втроём, вместе с сыном: вот толстый карапуз в коляске, потом в детсадике, пионер... Ольга всем говорила, что если бы не советская власть, то она бы не получила образования и не пробилась бы в люди. Она с гордостью делилась советами, как нужно воспитывать детей, приводила в пример их сына, главное, что: "никогда ни в чём не нужно сомневаться, сохранять принципы морали, оберегать семью от дурных привычек и разных влияний".
   В молодости у неё было много кавалеров, но она выбрала А.С., он за ней даже не ухаживал, это она сумела его к себе прилепить. Расчёта у неё никакого не было, ведь Голицынын был беден и со странным прошлым. Родители Ольги были её выбором не довольны, считали, что дочь совершила ошибку и предательство. Сколько раз её отец прорабатывал, кричал, говорил, что она позорит семью и должна выйти замуж за военного, чтобы продолжить их династию. Отец даже жениха ей хорошего подобрал, красавец, кадровик, а если ему подсобить окончить Военную Академию, то светила хорошая карьера. Но Ольга упёрлась и железно стояла на своём!
   Прожили они вместе с Голицыным больше двадцати лет. Всем казалось - счастливо. Но никто не догадывался, что у Ольги Леонидовны где-то глубоко в душе жил страх, оттого, что она до конца не знала своего мужа. Чуяла она, что есть у него какая-то тайна, охраняет он её за семью замками. Почему-то подсознательно она связывала эту тайну с его матерью и когда та умерла, Ольга облегчённо вздохнула. Но прошло несколько лет и беспокойство опять вернулось, особенно с последними событиями в стране.
   И ещё, единственный раз в жизни Ольга Леонидовна испытала чувство жгучей ненависти. Это была женщина. Дело могло дойти до крайних мер, но помог Партком. Голицын, вёл курс в ГИТИСе и студенты его боготворили, а одна из них, молодая из провинции девушка сильно в него влюбилась. Она писала ему письма, он отвечал, эта переписка как бы случайно попала в руки Ольги Леонидовны. Она сразу поняла, что Голицын тоже влюблён. В письмах было много стихов, романтики и заумных мыслей, в общем, весь бред, который вскружил голову уже не молодому мужчине. Самое неприятное, а это стало известно О.Л., что мать Голицына эту влюблённую пару опекает. Встречаются они раз в неделю у неё на квартире. Ольга Леонидовна, о том, что ей всё известно, вида не подала, ночью скрипела зубами от вынашиваемой мести, в результате сделала всё как нужно, друзья помогли - девушку из института исключили, из общежития ей пришлось съехать и она укатила в свой Омск. Голицын понял не сразу, что же произошло, а гораздо позже, когда его мать раскрыла ему глаза на эту историю. Он страдал, но время лечит, сердечная рана зарубцевалась и его семейная жизнь потекла в прежнем русле.
   Александра Сергеевича ценили на телевидении, а потому хорошо платили, у него были творческие планы, некоторые наброски в тетрадке, вот о них он и хотел пойти поговорить с завотделом. Если бы для задуманного было дано добро, то он смог бы на год уехать на Байкал, с рабочей группой, с которой он не только сработался, но, пожалуй, как-то сросся за эти годы. В командировках они могли подолгу молчать или часами до хрипоты спорить о правильно отобранном кадре. До смысла жизни их споры не доходили, это было ни к чему, всё и так ясно. Голицын, почему- то был уверен, что начальство с удовольствием согласиться на его предложение. Пока он своими планами ни с кем не делился, тем более с женой, чтобы её не расстраивать, хотя он заранее знал, что она все равно первая узнает о его заявке от начальства, и неприятных разговоров дома не избежать.
   Сегодня он ехал на работу в приподнятом настроении, на три часа его вызвал начальник, сказал, что хочет поговорить с ним о проекте. Неужели получится? Утренний вагон метро набит до отказа, люди, те, кто сидит - все спят, те, кто стоит - в дрёме. Грохот колёс и усталость от вечного недосыпа ввергал народ в летаргический сон. Голицын этому не поддавался, сам с собой боролся, читал книжки и газеты. "Надо бы набросать некоторые мысли, перед тем как говорить с завотделом", - подумал он. Но ему не повезло, в вагоне, от единственного свободного места на скамейке, его грубо отпихнули, всю дорогу Голицын простоял, поэтому не мог достать из портфеля тетрадку. Ему очень хотелось получить длительную командировку на Байкал, кое с кем он даже заранее списался, его ждали, обещали показать заповедные места, познакомить с интересными людьми. За последнее время он настолько устал от событий, от нервного состояния жены, собственных бессонных ночей, что решение начальства ждал как манны небесной. Эта поездка спасла бы его от непрошеных мыслей, в которых он не мог разобраться, а посоветоваться было не с кем.
  
   * * *
  
   - Проходи, Александр Сергеевич, садись, - радушно приветствовал его начальник. - Ну, как живём? Как семья?
   Всё это были банальные и ничего не значащие вопросы, такие же ответы. Голицын знал, что пройдёт пять минут, его начальник запрёт дверь на ключ, достанет из глубины книжного шкафа любимый коньяк "Плиска" и предложит ему выпить. Вот тогда и начнётся серьёзный разговор.
   Телефон звонил непрерывно, начальник трубку не брал, на столе появились бутерброды и янтарная жидкость разлилась по стаканам. Голицын терпеливо ждал.
   - Слушай, поручик, мы ведь давно знакомы? Я тут вспоминал, когда с твоей заявкой знакомился, как мы вместе в командировках, ещё в начале семидесятых бывали. А помнишь ГДР? Какой мы там приз отхватили, потом в гостинице его обмыли, так, что немчура долго нас вспоминала. Дааа...- наступила неловкая пауза, начальник закурил, хлебнул коньяка, куснул бутерброд, рука потянулась за бутылкой, Александр Сергеевич молча слушал и не пил. - Понимаешь, я даже не знаю как тебе сказать, ты ведь знаешь, что у нас теперь демократия( и он нецензурно выругался), а там наверху с нас тоже требуют. Короче! Как профессионала со стажем и грамотного человека, решили тебя выдвинуть на особый проект.
   Голицын вдруг осознал, что всё пропало. Отказали. Байкала не будет.
   - В Париж тебя посылают, будешь снимать эмиграцию! Честно тебе скажу, что завидую тебе не белой завистью, а чёрной. Давай выпьем за это. Сценарий этого документального сериала уже почти написан, в основе - книга известного журналиста, он там долго в "Юнеско" служил, с эмиграцией встречался, ну, а ты как гениальный режиссёр всё это обмозгуешь и полный вперёд. Конечно, дадим тебе опытного оператора, и... переводчика, кстати, он же куратор проекта. Ты ведь по-французски не говоришь? А о своём Байкале ты пока забудь, он от тебя не убежит...
   "Может это всё провокация? - мелькнуло в голове у Голицына. - Имстало известно о моём отце, а что ещё хуже, о встрече с русскими эмигрантами. Всё уже донесли. Наверняка следили и за ними и за мной, книжки из помойки вытащили..." Александр Сергеевич очень испугался, сильно побледнел, но взял себя в руки и слабым голосом произнёс: - Как же так? Уже всё за меня решили и меня не спросили? Я не справлюсь с возложенной на меня задачей. Считаю своим долгом, честно отказаться.
   -Э, нет, этот номер не пройдёт! "Твой меч, моя голова с плеч"- так, кажется, гласит пословица. Неужели ты забыл, что у нас в стране кадры решают всё? Вот одни кадровики и решили за других, а такой кадр как ты самый подходящий на эту работу. Ты ведь не подведёшь старого друга? Что ты хочешь, чтобы меня сократили за профнепригодность? Сейчас это быстро делается и с большим удовольствием. Так что, жду от тебя немедленного согласия, вот и договор уже готов. Открою тебе секрет.... - начальник при этих словах снизил голос до шепота и почему-то оглянулся на дверь, - это заказ политический, решалось всё на государственном уровне.
   Бред. Все сошли с ума! Что скажет Ольга? Она меня прибьет или сделает так, что меня вызовут куда надо, а с ними шутки плохи.Нет, хочу на Байкал, хочу просто убежать, всё забыть, замереть и ни о чём не думать. И тут он услышал голос своего собеседника:
   - С твоей супругой уже беседовали, куда надовызывали, она дала на тебя самую положительную характеристику. Так что не подведи трудовой коллектив. Мне разрешаю привезти в качестве сувенира галстук с Эйфелевой башней.
   Александр Сергеевич вышел из кабинета совершенно раздавленным. Мысли в голове путались и никак не могли выстроиться в логическую цепочку. Ему всё мерещилось, что это какой-то заговор или особый хитрый ход, чтобы его выжить с телевидения. Нужно немедленно с кем-нибудь поговорить? Но с кем? Партком самораспустился, один кагебэшник, которого все на телевидении знали, сгинул в неизвестном направлении, другой устроился в частную структуру. А Ольга всё знала и молчала? Нет, не хочу я ехать в Париж! Что мне до парижских красот? Да и зачем себя разбазаривать на глупые темы об эмиграции. Кому это нужно? Всё в прошлом, а история сама рассудит. Хотелось убежать, скрыться куда-нибудь подальше, отсидеться и переждать тяжёлые времена.
   Прежде чем вернуться домой он решил пройтись.
   На улице шёл сильный дождь, но после разговора с начальником, это было неким освежающим, благодатным омовением. Сегодня московский воздух был пропитан не только угарными выхлопными газами, но и неким ожиданием свершений. Весна, почти священная, как молодая кобылица била копытом, ржала и призывала шалеющий от перемен русский народ к подвигам. Все уже сознавали, что назад в СССР дороги нет, а впереди маячили заманчивые перемены. Молодёжь чего-то смутно хотела, вероятнее всего много долларов и некой свободы, старики мрачно затаились. Все ожидали "спасителя" на белом коне, одним он представлялся неким Александром Невским в лице Жириновского или Солженицына, другим новым Сталиным, с железной рукой, кое-кто надеялся на братскую помощь от загнивающего Запада. Тут, мнения разделялись, какую помощь ждать и в виде чего, то ли обойтись гуманитарными посылками с колбасой, или пойти дальше и прямо позвать "Варягов володеть и править". Перед телевизорами и во время застолий народ выплёскивал страсти, дело доходило до семейных рукопашных разборок.
   Голицыну от разных мыслей и погоды на душе стало неожиданно весело. " Может вся эта история с Парижем, некий знак моей бедной мамы? И стоило всё-таки дожить до такого дня как сегодня?", - подумал он, и сам испугался этих революционных мыслей.
   Чёрные тени снов стали растворяться и уходить в поднебесье. Груз памяти давящий годами сползал с плеч как пустой рюкзак, чёрная дыра его убежища- квартиры ( или как он мысленно называллежбище), где он прожил десятилетия с женой и не близким сыном, больше не пугала. Он неожиданно для самого себя шагнул в неизвестность и произошло это в тот момент, когда он об этом перестал думать, а хотел совсем другого, уехать на Байкал. Подсознательно он давно убегал от прошлого, настоящее - его пугало, свой мир был дороже всех перемен. Жена уже давно не раздражала, он с ней смирился и находил в этом некое удобство. А тут, эта история с поездкой в Париж. И странно, но впервые в жизни ему захотелось испытать себя. В чём? Он пока не знал. Впервые он решался не поступок. Какой? Он пока не осознавал. На душе стало тепло, как от весенних лучей. "Боже мой, неужели я увижу Францию? Как жаль, что мама не дожила до этого дня".
   Последние события в стране о многом заставили Голицына задуматься. Сам он верил в великую Россию, о прошлом своей страны он знал мало, скорее из книг "жизнь замечательных людей", жена его говорила, что история никогда не прерывалась и что революция принесла освобождение, а когда разговор касался его родителей, она злобно бросала, что "белые и красные одним чёртом мазаны, а вшивая аристократия всегда была продажной и мы её сумели приручить". Ольга была права, и как, не смешно, но что касалось их семейного союза с Александром Сергеевичем, так оно и было.
   Голицын посмотрел на часы, пора домой, нужно быстро дойти до ближайшего метро, а то Ольга в последнее время совсем превратилась в нервный комок и всё из-за сына, упрекала Александра Сергеевича в неспособности к воспитанию. Но это была их общая беда. За событиями в стране они его почти потеряли. Он перестал учиться, частенько не ночевал, неприятные голоса звонят по телефону, сын шепчется с кем-то прикрывая трубку ладошкой, его куда то вызывают, он убегает и пропадает на несколько дней. Приличный подросток выросший в достатке и с правильными взглядами на жизнь стал изменять семейным традициям. Он настолько отбился от рук, что Ольге Леонидовне пришлось обратиться к знакомому специалисту. Тот довольно быстро навёл справки, немножко последили за мальчиком и выяснили, что он записался в одну организацию.
   Ольга в этих новых "партиях" ничего не понимала, потому спросила специалиста, хорошо это или плохо. Он ответил, что это не страшно, лучше так, потому что среди этой молодёжи много патриотов и православных, а не шантрапы в виде "дерьмократов".
   Дождь кончился, Александр Сергеевич задрал голову и увидел, как по ясному догорающему небу мчатся лёгкие розовые облачка подсвеченные закатом. Захотелось крепкого цейлонского чаю с зефиром... Он мечтательно закрыл глаза и вдруг:
   -Гражданин, предъявите документики!"
   Голицын вздрогнул, мечты о зефире улетучились. Перед ним стоял толстый, мордастый милиционер. На его прыщавой сальной роже играла ухмылка победителя.
   - Ты куда прёшь! Не видишь, что здесь перехода нет?
   - Простите, замечтался, - искренность ответа, почему-то привела милиционера в бешенство.
   - Мечтатель значит! Ну-ка плати штраф, а не то поедем в отделение.
   - Ну, зачем вы так говорите. Я же не нарочно, просто не заметил, что здесь нет перехода. Если нужно, пожалуйста. Да, ведь я готов заплатить штраф... - Голицын запаниковал, стал рыться в карманах, в поисках денег, хлопать себя по груди в поисках бумажника. Мент угрожающе вертел в руках тяжёлую палку ликвидатора и наглость его бесовских глаз говорила о нехороших намерениях.
   Во внутреннем кармане, бумажника не оказалось, рублей в кармане тоже не было. Голицын, вдруг вспомнил, что настолько был под впечатлением разговора о предстоящей поездке в Париж, что забыл на телевидении куртку. В ней остался бумажник с документами и деньги.
   - Слушайте, гражданин начальник, я забыл куртку на работе. Давайте я съезжу и привезу вам через полчаса, всё что захотите. Простите меня, но мысли, работа, разные планы...
   - Ну-ка в машину и быстро!
   Голицын обрадовался. Хороший парень попался, сейчас до работы подбросит, он наверх сбегает и мигом всё доставит. Внутри милицейского "жигулёнка" было тесно, прокурено, удушливо воняло бензином, рация орала о сообщениях ДТП, перемежая их с милицейским матком. Тронулись, но поехали совсем не к Останкинской башне и Александр Сергеевич вдруг спохватился, поздно сообразил, что его везут в другое направление, в отделение милиции.
   Прыщавый сержант сдал его на руки дежурному, приказал с него глаз не спускать, а сам исчез "на несколько минут".
   - Вы мне позволите позвонить домой или на работу? Моя жена всё вам расскажет и документы привезёт, - волновался Голицын. Дежурный не отрывая глаз от листа бумаги, составлял протокол задержания. Просьба Голицына упала как камень на дно глубокого колодца. Потом дежурного куда-то вызвали, он исчез на целый час, телефон раскалялся от звонков. Голицын решил проявить инициативу и потянулся к аппарату, чтобы позвонить домой, но услышал резкий оклик дядьки в ватнике, тот оказывается сидел в углу и наблюдал.
   - Руки на место! А не то....
   Наконец вернулся дежурный, не поднимая глаз на Голицына, будто того и не было продолжил рыться в бумажках, опять кому-то звонить.
   - Я, прошу вас, позвольте мне позвонить? - Униженно переспросил он, вполне сознавая, что власть не на его стороне. Что им стоит разрешить или нет? И почему не разрешить? - Ведь я преступления не совершал, никого не побил, не оскорбил... Опять без ответа. Дежурный его слов будто не слышал, в который раз переспросил: фамилия, имя, отчество... неожиданно на деревянном лице мента появилось оживление и опять это противное издевательское замечание по поводу "поручик Голицын".
   - Товарищ сержант, приказал с вас глаз не спускать, пока он не вернётся.
   - А когда же он вернётся?
   - Не знаю, - вяло бросил дежурный. - Он по вызову уехал.
   - Так, что же, может быть мне здесь всю ночь сидеть?
   - Нет, не здесь, - хмыкнул парень, - и не ночь, а пятнадцать суток.
   Сердце бедного "поручика" затрепетало, оно почуяло не доброе, что-то страшное, безысходное. Западня! Александр Сергеевич взмок, отёр ладонью холодный пот с лица и вдруг вспомнил, как будто он это уже переживал, такие люди с ним уже говорили, унижали, угрожали, ему было страшно, потом он их обманул и спасся. Ну, да! Как же он забыл?! Ведь это было в его снах, кошмарах, люди без лиц, призраки в сером, погоня, крыша, полёт над городом.
   Голицын только понаслышке знал, что бывает с несчастными гражданами задержанными на пятнадцать суток. Но ведь они бывали в нетрезвом виде, а он чист как стёклышко. Он может на них дыхнуть или алкогольный тест пусть проведут. Нужно срочно что-то предпринять. Зачем они так с ним говорят, что он им сделал?
   - Может быть, вы не знаете, но я снимал фильмы о Петровке 38, одна картина даже завоевала золотой диплом в Берлине. У меня много знакомых... Почему вы так со мной разговариваете, угрожаете? Я ведь не преступник!
   - А этого никто не знает, господин поручик . Вот и фамилия у тебя странная, хоть ты и говоришь, что она не так пишется и что ты известный режиссёр. Пока мы этого, не установили. Посидишь, подумаешь, может чего вспомнишь. Так в нашей профессии часто бывает, будто на вид невинный прохожий, а как копнёшь глубже, на поверку окажется вор или диверсант.
   "Наверное, нужно себя сильно ущипнуть и тогда я проснусь, - думал Голицын. Мои страшные кошмары вернулись ко мне, из-за пережитого потрясения в связи с Парижем. Я во сне и сейчас усилием воли прикажу себе проснуться, чтобы вынырнуть из этого ужаса. Так. Спокойно... я у себя дома, жена храпит рядом, сейчас ночь, в темноте на ощупь я проберусь на кухню, заварю себе чай, выйду на лестницу и покурю".
   Дежурный громко зевнул, сплюнул на пол, придавил окурок в пепельнице и посмотрел на часы. Было около одиннадцати вечера. Голицын представил как волнуется жена, вероятно она обзвонила уже всех знакомых, теперь очередь моргов и милиции. Он понимал, что "выступать" в такой обстановке не следует, но если всё обойдётся, то он этого так не оставит. Он потребует расследования, позвонит знакомым, а жена нажмёт на все свои связи в КГБ. Хотя? И тут он вспомнил рассказ о том, как недавно в Питере, умер от побоев в вытрезвителе знаменитый киноактёр Ю.К., что об этом вопиющем случае трубили газеты, разные адвокаты и именитые друзья Ю. К. пытались наказать милиционеров, но всё спустили на тормозах, виновных так и не нашли, не разжаловали, а сказали, что власть всегда права и что дискредитировать её никто не позволит".
   Да он был в западне. И выхода из неё не было. Клетка скоро захлопнется и что будет потом совершенно неизвестно. И вдруг его пронзило, что это всё специально подставлено КГБ, чтобы его спровоцировать и никуда ни в какой Париж не пускать. Они давно в курсе всего, подслушивали их разговор в кабинете начальника на телевидении, у него в столе вделана подслушка, сам этот начальник, наверняка из них,а потому проверял Голицына, как тот будет реагировать на предложение; лояльный он или нет? Как он сразу не понял, что всё это провокация. Нужно было сразу отказаться, написать заявление и бороться до конца за поездку на Байкал. А он то дурак слюни распустил, расслабился, а теперь будет совсем плохо, его вывели на чистую воду, поняли, что он подсознательно только и мечтал о Париже, а то почему же он так легко согласился на это предложение. Нужно дать понять этому парню милиционеру, что я всё понял.
   - Слушайте, я готов никуда не ехать. Отпустите меня домой... Я обещаю, что никто не узнает о нашем разговоре. Хотите подпишу бумагу, готов пойти на любое сотрудничество, готов чистосердечно признаться...- бормотал в растерянности Голицын.
   Дежурный паренёк вдруг повеселел, встрепенулся и внимательно прислушался к жалкому бреду Голицына.
   - А это ты о чём гражданин поручик? Я что-то ничего не понимаю, какую бумагу ты собираешься писать? Хочешь к начальнику пойти? Могу устроить, - и его рука потянулась к телефону.
   - Нет, не нужно звонить. Я лучше напишу здесь, а потом вы отнесёте это к начальству. Мне нужно с мыслями собраться. - Голицын от волнения курил одну папиросу за другой, его било мелкой дрожью, и так прокуренный серый цвет его лица превратился в зелёный.
   Молодой мент смотрел на поручикапобедителем, он видимо сам не ожидал, что простой гражданин, задержанный случайно, может оказаться важной птицей, мелькнуло, что может быть этот шизик и вправду шпион, пока он будет строчить свой "роман" нужно сбегать наверх.
   Александр Сергеевич решил написать всё! А главное, чтобы они поняли, что он хочет одного - нормально жить и работать как прежде, что он лояльный и свойгражданин, что он никогда не интересовался поездками за границу, что он полон планов работать только в России, а поступившее предложение поездки в Париж крутить фильм об эмигрантах исходило не от него. В общем, он должен так написать, чтобы снять все подозрения не только с себя, но и с жены, которая может через него пострадать. Дописывая пятый лист своего сочинения, он машинально посмотрел на стенные часы. Стрелка приближалась к цифре два. Он ужаснулся и представил, что происходит у него дома, более того он настолько был поглощен, доносом на себя, что не слышал и не видел, что происходит вокруг. А жизнь 125 отделения милиции города Москвы между тем кипела: привозили пьяных, бомжей, проституток, малолетних воришек, воздух тесного, обшарпанного помещения был пропитан не только перегаром и запахом мочи, но и густым матом, орало всё, телефон трещал не переставая...Эти шумы милицейских будней не долетали до слуха и сознания Голицына, к реальности его вернул знакомый резкий голос. Женщина сильной, знакомой рукой трясла его за плечи, она плакала, причитала, кому-то угрожала и требовала. Он узнал её, это была его жена.
   - Саша, Саша! Я нашла тебя, я покажу этим негодяям, я их в порошок сотру, что ты тут пишешь, дай мне это немедленно, - она судорожно собирала рассыпанные на столе листки и рвала их на мельчайшие кусочки. Дежурный по отделению стоял рядом с перекошенным от страха лицом и наблюдал эту сцену. Видно уже кто-то позвонил кому-то и приказал немедленно отпустить задержанного, ну и наверняка будет кому-торазнос за самоуправство, но он то не причём, ведь не он его на улице задержал, а он только исполнял приказание сержанта, выбить из поручика не только душу но и баксы, наверняка у такого вшивого интеллигента есть капуста. Ну, провёл бы он ночку в холодной камере, был бы сговорчивей, дали бы ему на утро с женой поговорить, она бы привезла в подоле выкуп за своего благоверного. Вот тебе и "поручик Голицын, корнет Оболенский...", а тут прокольчик вышел, что-то в этом налаженном и проверенном годами бизнесе неожиданно сорвалось.
   Ольга Леонидовна укутала плечи мужа своим огромным пуховым платком и крепко держа под руку, вывела на улицу. Перед самым выходом из отделения милиции их ждала "Волга".
  
   ШУМ ПРОШЛОГО
  
   Ах, как много воды утекло с тех далёких дней, когда Шурик был коварно отравлен и потерял голос! С тех пор развалился СССР, Германия объединилась, а Шура поправился, только голос у него теперь хрипловато низкий, зато от этого кажется ещё более сексуальным. Поклонницы ресторанные на него, как мухи на мёд летят, кокетничают, ухаживают и автограф на память просят. Город и ресторан Шура давно сменил, и живут они теперь в Берлине, конечно в Западном секторе. Русские врачи в Тель-Авиве сделали настоящее чудо, когда Мира мужа к ним привезла, то никакой надежды на спасение Шурика не было. Но наши специалисты - "лучшие в мире, им аналогам нет нигде", так уверяли Миру её родители, она им поверила и оказалась права. Шуру вернули к жизни! В Израиле они прожили полгода, больше невозможно. Разные причины побудили их вернуться в Германию: оформление документов, трудности с языком и культурным уровнем населения Ближнего Востока ( это Мира сразу усекла), а самое главное, что родители её стали болеть. Она их обожала, но ухаживать за своими "стариками" Мирочка предпочитала на расстоянии, тем более, что все силы и деньги уходили на восстановление здоровья Шуры. Родители сокрушались, что их дочь и зять уезжают, но у них своя жизнь, здесь в Израиле обстановка не спокойная, главное, чтобы их дети были счастливы.
   В Берлине им повезло, и Шура опять устроился петь в русский ресторан, теперь хозяева были поляки. Он вспомнил школьные годы в Польше и худо-бедно мог с ними "найти общий язык", Шуру они уважали, платили "по черному", разрешали столоваться вместе с Мирочкой в ресторане и уносить кое-что из еды домой. В Берлине после объединения, обстановка изменилось, появилось много русских бизнесменов, наезжала актёрская братия из Питера и Москвы, жизнь кипела и призывала к действиям. Мира решила тряхнуть стариной и заняться коммерцией. Конечно, её привлекал ювелирный бизнес, но тут уже всё было схвачено. Её познакомили с эмигрантом, владельцем антикварного магазина, который успешно торговал иконами. Мира была уверена, что её советский опыт и деловитость смогут пригодиться на этом поприще. Владелец оказался очень крупным перекупщиком и в своё дело пускал только серьёзных людей. Как Мирочка не куражилась и не строила из себя опытную львицу, он её сразу раскусил, а потому держал на мелких и незначительных операциях. Однажды она возмутилась и решила свой характер проявить, высказать "всё накипевшее этому людоеду от бизнеса". В ответ её унизили, сказали, что здесь "не советский гастроном и колбасным дефицитом из под прилавка здесь никого не удивишь". Хозяин антикварной лавки посоветовал ей подучить язык, лучше узнать законы страны, а как начало путёвки в жизнь предложил пойти на курсы продавщиц. "Ну, нет! - Возмутилась в душе Мирочка. - Никогда она не упадёт так низко! Не для этого я драпала из СССР, чтобы стать здесь мелкой сошкой, за прилавком. Переждём трудные времена, а там что-нибудь придумаем".
   Жить на ресторанные чаевые Шурика было трудно, они снимали в Берлине маленькую убогую студию, в полу трущобном квартале, который как ни странно, считался модным среди туристов. Здесь давно осели "прикольные" художники, музыканты, раскрашенные во все цвета радуги панки и наркоманы. Общаться с соседями Мира - Шура не могли, с одной стороны язык плохо понимали, а с другой - они эту местную "богему" презирали. К немецким артистам и художникам ходило много иностранцев, частенько приезжало телевидение, устраивались выставки, концерты, берлинский "скват" жил бурно, а Шура-Мира своими русскими задушевными посиделками. Съехать на другую квартиру денег не было, ресторанная атмосфера затягивала, найти что-то более достойное было невозможно, творчески "дышать" в такой обстановке становилось всё труднее.
   Шурик на десятый год жизни в Германии, вдруг понял, насколько русские отличаются от немцев. Не даром же гласит пословица " что немцу здорово, то русскому смерть". И потом, всему миру известно, что русская культура и искусство знаменитей всех культур! Об этом он часто с посетителями ресторана спорил, приводил в пример своего отца, бабку-профессоршу, а в ответ многие ему советовали попытать счастье в Париже. Ведь французы почти побратимы с русскими, у них революция тоже была, своих царей они как и мы поубивали, потом объявили свободу, равенство и братство, даже ихняя компартия с нашей в тесной связи. И ещё, (это Шура недавно узнал), что во Франции защищают права меньшинств, любят русскую душу и эмигрантов.
   В одно серенькое утро, Мирочка, выпила чашку кофе, закурила сигарету и задумчиво произнесла:
   - Шурик. Помнишь, нам кто-то говорил, что у тебя есть родственники в Париже? Может быть эти старые "осколки" эмиграции захотят увидеть своего племяшу? Ты им на гитаре русский романс сыграешь, а я присмотрюсь к тамошней обстановке, может чего и выгорит. Махнём к ним в гости? Вот только адресок нужно раздобыть.
   Шурочка не возражал, уже давно он передоверил жене свою судьбу. Бывали конечно ситуации, когда он пытался брыкаться, изображать из себя настоящего мужика, но слова "чтобы ты без меня делал?", мгновенно всё расставляли по местам. Действительно, он без Мирочки давно бы погиб, спился, сблядовался ( он ей втихоря изменял). Низкими, мелкими словами ей удавалось воскрешать в Шуре ненависть к отцу, к Наде, к дочке и к оставленной стране. Этот ностальгический костерок, постоянно нуждался в дровишках. А то ведь можно впасть в уныние и начать думать о том, что зря уехали и, что там не так уж было плохо. Шура верил, что он спасся только благодаря Мире. Пусть там всё провалится в преисподнюю, там одно хамство и грязь, люди говно, правительство говно, страна нищенская, а мы должны думать о наших будущих детях. Странно, что их жалкое эмигрантское прозябание никогда между ними не обсуждалось. Считалось, что это как бы в порядке вещей, все через эти временные трудности проходили. Нужно чтобы им повезло, а уж когда это произойдёт, то Шура-Мира позвонят в Питер и похвастаются актёрской семейке о своих победах. Шура до сих пор отцу завидовал, но в силу своей подлой душонки частенько использовал его имя для собственной рекламы. Ведь все русские эмигранты знали его отца, видели в разных фильмах, читали с ним интервью, а совсем недавно отцу стукнуло 75 и по русской телепрограмме передавали грандиозный концерт в честь этого юбилея. Море цветов, поздравления знаменитостей, певцы, комики, политики... В течение двух часов Шура не мог оторваться от экрана.
   Идея найти парижских родственников оживила их жизнь, вдохнула новые силы, впереди замаячила цель. Мира списалась с кое-какими знакомыми, они ей раздобыли искомый телефон и адрес. Ну, а потом дело техники: Шура под диктовку написал трогательное письмо, напомнил о бабке и отце, приложил несколько своих фотографий в цветастой косоворотке и с гитарой. Через месяц они получили ответ. В письме, написанном по-русски, " старорежимным" почерком, говорилось о волнении, которое испытали " родственные души" получив письмо от внучатого племянника Шуры, и как они были бы рады познакомиться, приглашали приехать в гости.
   Почему-то Шурика это письмо взволновало, на него пахнуло чем-то незнакомым и таинственным. Всматриваясь в нарядный конверт и необычный почерк, он старался представить этих старичков, но дальше образов выведенных в советских кино о буржуях, фантазия не работала.
   Сборы были недолгими, из ресторана Шуру отпустили на три дня. До Парижа решено было ехать автобусом, потому как билеты на поезд стоили дорого. Всю ночь они "прогудели" со случайными попутчиками хохлами, трепались, пили дешевый виски, в пять утра приехали в сонный Париж. Голова раскалывалась от боли, глаза слипались и оказавшись на тротуарах вечного города было не до его красот.
   Нужно было где-то пересидеть, доспать, а в двенадцать часов позвонить в дверь родственников.
  
   * * *
   Граф Сергей Сергеевич Б. родился в 1915 году в Петрограде и в эмиграцию был увезён ребёнком. Семья графа не относилась к той части русской эмиграции, которая бедствовала в Париже, им удалось ещё до революции переправить кое-какой капитал за границу, вот почему Сергей Сергеевич получил хорошее воспитание и образование. Он знал много языков и на протяжении всей его жизни это оказалось для него настоящим кладом. Во время Второй мировой войны он служил во французской армии, дослужился до капитана-лейтенанта и попал в плен к немцам. Пересыльный лагерь для военнопленных находился под Дрезденом. Содержание в нём не было похоже на ужасы Дахау или Освенцима, немцы разрешали даже посещения родственников. Именно тогда к нему приезжали кузина и мать. Сергею Сергеевичу в лагере знание языков необыкновенно пригодилось, он выполнял обязанности переводчика с английского, русского, немецкого, французского и даже польского... Временный лагерь под Дрезденом оказался вполне "идиллическим", по сравнению с тем куда его перевели потом. Это уже были настоящие ужасы, как в кино, с овчарками, эсэсовцами, изнурительным трудом и голодом. Здесь он познакомился с множеством русских собратьев, как эмигрантов, так и пленных красноармейцев. Они к нему относились с уважением и называли "товарищ граф". Некоторые из советских военнопленных уговаривали его вернуться в СССР, обещали повышение в чине и блестящую карьеру. На его счастье он не согласился! Сергею Сергеевичу повезло, он выжил, а освобождение лагеря пришло от Союзников, вместе с американскими войсками. Неизвестно как сложилась бы его дальнейшая судьба, окажись он в объятиях "русских освободителей", уже позднее, он узнал, сколько пленных из подобных лагерей было переправлено на родину прямиком в ГУЛАГ. После войны, он продолжил карьеру в армии. Уже в чине полковника он служил до самого 1948 года в оккупационных французских войсках в Германии. Хитрая военная политика Сталина запудрила мозги и притупила бдительность многих русских эмигрантов, казалось, что в СССР что-то меняется, некоторые даже взяли советские паспорта и вернулись на родину, но берёзки встретили их неласково, многие из заманенных навсегда сгинули в лагерях. Графа, тоже после войны стали одолевать сомнения. Тоски по родине не могло быть, потому что он её не знал, но всю свою жизнь он прожил в окружении русских-французов, где бесконечно спорили о старой России, шпионских проделках ЧКа, коварстве Сталина и власти Советов. Пословица "где трое русских, там четыре политических партии", вполне подходила к тогдашней эмиграции. Ведь русская душа как ни одна в мире испытывает по отношению к своей матери-родине смесь эмоций: надежды, разочарования, ненависти и ностальгии.
   После 1950 года, военная карьера Сергея Сергеевича была отмечена, и он получил предложение поступить на дипломатическую должность в ООН, где ему надлежало заниматься проблемами европейской эмиграции. Поэтому он жил то в Женеве, то в Нью-Йорке, а ближе к пенсии окончательно перебрался в свой любимый Париж.
   Всё в жизни графа сложилось как нельзя лучше, кроме одного, у него не было детей. Сразу после войны он женился на красивой и очень богатой француженке, на двадцать лет моложе. Жена его обожала, выучила как могла русский язык, перешла в православие, пекла по старым рецептам куличи, красила яйца и варила пасху. Она тоже страдала от отсутствия потомства, а потому с головой ушла в благотворительность, помогала бездомным, отправляла посылки африканским детям, (даже думала усыновить арапчонка). Ирэн, происходила из древнего французского рода, и унаследовала крупный капитал, не только в недвижимости, но и в фамильных драгоценностях. Характер у неё был твёрдый, воспитанная с ранней юности в католических пансионах, Ирэн любила порядок во всём и несмотря на то что никогда не нуждалась в деньгах, тем не менее искала цель в жизни. Полезное приложение своей энергии, она обрела в благотворительности. Она создала ассоциацию, стала её президентом и многие богатые французские дамы, с особым ражем влились в ряды этой структуры. О них писали в прессе, показывали по телевидению, к ним обращались за помощью... Сергей Сергеевич всегда относился к деятельности жены благосклонно, взамен - она уважала его капризы. Ирэн очень любила своего Сержа. Он был изящен, красив, её богатство удачно дополнялось его карьерой, а потому их союз вызывал у многих зависть.
   Ирэн, при всей вынужденной любви к щам и каше, никогда не смогла привыкнуть к эмигрантским друзьям своего супруга. Разговоры за столом, хоть и велись по-французски, но на совершенно чуждые ей темы, чаще всего они походили на масонские заговоры, решалась политика будущей России, состав правительства, кто с кем, кто против, кто друг, а кто враг. Ирэн, было скучно и страшно, а потому однажды, она сама предложила Сержу встречаться со своими друзьями в ресторане каждый четверг.
   (После распада СССР, кое-кто из них уже побывал в Москве, а некоторые даже совершили паломничества по монастырям).
   Перелистывая семейные альбомы, вглядываясь в пожелтевшие фотографии, граф частенько вздыхал: " Ах, какие благородные лица, таких уж нет". Под каждой из них, подпись с именем, датой рождения, смерти, родословную семьи Сергей Сергеевич выучил назубок. По рассказам родителей он знал, что в СССР у них есть родственники, правда доходили слухи, что кое-кто из них был арестован и сгинул в лагерях, но были и такие, которые выжили, хотя связь с ними так и не наладилась. Письма из СССР в Париж, писать было опасно (родственники за границей!), а получать "из-за бугра" - ещё страшней. Теперь наступили другие времена, и Сергей Сергеевич стал подумывать о наведении русских семейных мостов.
   Огромная барская квартира графа, была настоящим музеем. Предметы подобраны с большим вкусом, много старинных гравюр на стенах, семейные портреты, севрский фарфор, ампирная мебель. Вся атмосфера этой квартиры, где они с супругой прожили около сорока лет, дышала богатством, обжитым уютом и роскошью, множество изящных безделушек напоминали им не только о предках, но и путешествиях. Выйдя на пенсию, он не умирал со скуки, кроме встреч с друзьями за бриджем, походами в ресторан, ежедневным чтением английских и французских газет и пеших прогулок, у него была одна страсть, подавить, которую он не мог ничем - он обожал Казино.
   Граф страдал настоящими игорными запоями, зелёный ковёр его гипнотизировал, он много проигрывал, реже выигрывал, остановиться не мог, а потому жене врал, что всегда срывал " джэк пот".
   Когда они жили в Женеве, то почти каждый день после работы Серж садился в автомобиль, пересекал границу с Францией и через пятнадцать минут оказывался в знаменитом местечке Дивон, этакой микро Мекке Монте-Карло. Как только он переступал порог Казино, начиналась его вторая жизнь. "Одноруких бандитов" он не признавал, играл только на зелёном сукне. Особая шуршащая тишина, мужчины, женщины разного возраста, богатые и не очень, арабские шейхи, итальянские мафиози, Женевские пенсионеры, случайные туристы... Толстые шейхи с гаремом, развлекаются тем, что проигрывают миллионы, а когда выигрывают кидают через плечо как кость собаке, одной из жён, плаке д' Ор, она ловит на лету миллионный выигрыш, и он исчезает в глубоких карманах чадры. Странно, что мужчины на красивых женщин внимание не обращают, а они вьются только за спинами удачников, им иногда, тоже как кошкам рыбка, перепадают фишки, но шейхи кидают только своим "барышням", зачехлённым. Кое- кто из игроков, пытается делать ставки сразу на нескольких столах, у всех своя манера, нужно успеть, седьмым чувством уловить счастливый номер. Все глаза устремлены на зелёный ковёр, напряжённое ожидание, крупье бессознательно ловким движением запускает шарик, рулетка беззвучно вращается, десятки глаз следят, будто собирают последние силы перед броском, противно холодит под ложечкой, глоток виски, затяжка, кто-то в последнюю секунду делает ставку. Крупье, отстранённым голосом: " господа, ставок больше нет... вышел номер 15, нечётная, чёрная...". Вдруг повезёт? Но шарик с костяным лязгом падает на другой номер, разноцветные кружочки сгребаются лопаточкой, перед счастливцем вырастает пирамидка.
   Игра затягивает как любовный омут, остановиться невозможно, нужно победить, перебороть неудачу... Только в этом исчадии ада, понимаешь, что большая игра важнее секса!
   Сергея Сергеевича здесь знали все, более того, не только встречали шампанским, но даже, когда он проигрывался в пух и прах и наличных денег уже не было, от него принимали чеки. Зато когда он выигрывал! Щедрее игрока было трудно сыскать, направо и налево сыпались чаевые, шампанское лилось рекой, угощались все подряд.
   Ирэн, конечно, знала всё! Но ради собственного покоя, смогла убедить себя, что Серж всегда в выигрыше, о чём постоянно хвасталась друзьям. Однажды за вечер он проиграл двести тысяч франков. Вернулся под утро сильно навеселе, с огромным букетом роз и бутылкой шампанского. Ирэн сразу поняла, что дело плохо, но виду не подала. Вот какая она была мужественная женщина!
   Всё это было так давно, что сорняком поросло. Сейчас уж было не до рулетки и не до ночных безумств. Несмотря на преклонный возраст граф Б., сохранил бодрость и любовь к пешим прогулкам. Каждый день, несмотря на погоду, в течение двух часов, вооружившись палкой с костяным набалдашником или зонтом-тростью он мерил мостовые Парижа. Граф ходил один, так лучше думалось, а красота города, весёлая суета парижан и туристов всегда поднимало настроение.
   Сегодня он свою прогулку отложил, потому что к завтраку ожидался приезд гостей.
   Они с женой волновались, это было настоящим событием в их жизни - русские родственники из Германии!
   С утра граф пребывал в приподнятом настроении, одет по последней моде, в лёгкий итальянский пиджак, вместо галстука шёлковый шейный платок, Ирэн в очень скромном и очень дорогом платьице от Диора, хлопотала вокруг стола. Сергей Сергеевич сидя в глубоком кресле, просматривал кипу газет и как бы машинально тихонечко напевал : "Бойтесь женщин, бойтесь женщин господа, ведь у них между ног есть п....а. Ха, ха, ха...."
   - Фи, Серж! Я умоляю Вас, оставьте эти армейские шуточки. Подумайте, что сейчас к нам придёт молодая, скромная пара, а Вы настроены не серьёзно и несёте чёрт знает что!
   Граф своего фривольного настроения совсем не стеснялся, впрочем, также как и философского безделья. Он гордился своими прошлыми победами на сердечной ниве. А разные словечки и шутки он обычно отпускал находясь в бездумно радужном настроении. Неожиданное появление родственников всколыхнуло эмоции.
   - Ирэн, душка, не обращайте на меня внимания. Я волнуюсь... плесните-ка мне немного виски, со льдом.
  
  
  
   * * *
  
   Они появились на пороге квартиры, как два побитых градом котёнка. Они втекли в уют, тепло и достаток. Им сразу всё понравилось.
   " Слушай я ошалела. Мы где? В раю? - незаметно зашептала Мирочка.- А сколько красивых вещей. Как в музее!" Описывать её представление о рае не стоит, он состоял всего лишь из богатства, чистоты и ласки старичков, но это было полной неожиданностью. Можно было ожидать каких угодно родственников, но не таких!
   Поначалу было непонятно как себя вести, куда сесть, нужно ли разуваться? Оказывается в такомдоме это не принято, хозяйка сказала, что у них не в мечети, повела в гостиную, навстречу поднялся очень симпатичный старикашка, со стаканом в руке. Восторги, объятия, приветливые слова, их усадили на роскошный диван и они утонули в шёлковых подушках.
   - А почему, позвольте спросить, Вас зовут Шурик? - со смешным картавым акцентом обратился к ним граф, - это что за имя?
   - Ну, так это от Александра, Саши... Меня так с детства кличут. Бабуля московская и дед меня всегда Шуриком называли. Говорили, что это нежнее чем Александр. А ещё, они мечтали всегда о внучке, хотя у них есть одна, её Ланочкой зовут, но потом с ней одна история вышла ...- Тут Мира сильно надавила каблуком на его ногу, и он понял, что дальше лучше не продолжать.
   - Как странно, а мне тоже нравиться имя Александр. В этом есть нечто воинственное, мужественное. Ведь и у французов есть такое же имя - Ирэн хлопотала вокруг апперитивного столика и с нежностью поглядывала на застенчивую парочку. - А теперь Серж, мы должны выпить шампанского, в честь нашего знакомства и воссоединения семей!
   Шура залпом опрокинул бокал. На голодный желудок и на ночной перепой кислая французская шампуза ударила в голову. Стало приятно, будто Боженька босыми ножками пробежал по душе.
   Разговаривать было трудно да и не чем. Он вспомнил, как много лет назад приехал к отцу в Ленинград и совершенно не понимал их языка, а тем более разных заумных тем. Вот и теперь ему было неловко в присутствии этих старичков. Может оттого, что эти "осколки" с акцентом говорят? Хотя нет, что-то тут другое. Таких людей он видел впервые: вроде бы и русские, а на самом деле иностранцы, жесты и манеры как в Мхатовском театре, держаться не надменно, а просто, как нашиинтеллигенты, обставлена квартира как в Эрмитаже, а у тех всё венгерские гарнитуры, да рухлядь с книгами. Интересно будет с Мирочкой всё это обсудить.
   Уже за огромным обеденным столом он рассказывал об отце - только хорошее, о бабке - только положительное, о своей творческой судьбе - только несчастное. Мирочка прибавила к рассказам ужасы выезда из СССР, отравление, унижения, рабский труд и прозябание в низших эмигрантских кругах Германии и... Израиля. Старички всему удивлялись, особенно когда услышали рассказы о бедности, они в этих странах бывали, ездили на Вагнеровские оперы в Германию, а совсем недавно посетили Израиль и с восторгом вспоминали о поездке. Мира-Шура пучили глаза и не могли понять как можно восхищаться немчурой и государством Израиль.
   Потом, уже за десертом, выясняли родословную, каким боком припёком Шурина семья связана с графом Б.. По фотографиям из альбома это было трудно понять, фамилия отца подходила к одному из дальних родственников, который остался в России, не успел эмигрировать, был арестован ( по доносу) и расстрелян. Шура смутно помнил разговоры в семье, о том, как его бабка от страха и партийности донесла на своего мужа. Отца иногда совесть мучила, но он старался об этой истории особенно не распространяться, так, что подробностей Шура не знал, а сейчас, о таком позоре лучше было не вспоминать. Нужно поднести его семью как героически знаменитую и абсолютно лояльную, но Шура не знал как это сделать, а, потому рассматривая альбомы с пожелтевшими фотографиями мучительно соображал как произвести хорошее впечатление на стариков. Мирочка, тоже старалась изо всех сил - мурлыкала, шептала, скромно опускала глаза, нежно гладила по руке графа, улыбалась Ирэн и помогала убирать со стола прислуге.
   -Ты видел их глаза? - вопрос Ирэн к Сержу, поздно вечером, когда Мира-Шура были отогреты, накормлены и уложены в комнате для гостей. - Мне их так жалко! Они так достойно держатся, не жалуются, а по всему видно, что им плохо. Бедные детки.
   - Да, уж...- граф досматривал последнюю страницу "Фигаро" и очень хотел спать.
   - Нет, ты не понимаешь, что они пережили. Ты слышал рассказ этой девочки? Как им тяжело пришлось выезжать, они окружены людьми не их круга...
   -Хм, да уж...- прогноз погоды на завтра предвещал солнце, а поэтому, подумал Серж, ранний обед с друзьями можно будет провести на открытой террасе ресторана.
   - Ты бесчувственный человек, ты эгоист, - Ирэн терпеть не могла безразличного барского тона мужа. - Помнишь рассказ Александра о том как за ними следило КГБ? А что пережили родители Мирочки? Бедные старики. Вот ты всё свои газеты читаешь, в них много разного пишут о России, о диссидентах тоже много писали, а когда непосредственно с такими людьми сталкиваешься сразу понимаешь, как им тяжело. Ведь они иностранцами будут всегда и везде! Они теперь навсегда без родины, без семьи.
   - Неужели? - граф зевнул и отложил газету. Он не очень хорошо понимал, кто такие диссиденты, а кто просто эмигранты. Но ребята на него произвели приятное впечатление и он даже решил пригласить их в ресторан. Хорошо бы показать Париж, сводить в музей... Он поцеловал жену и выключил свет - Спокойной ночи дорогая. Утро вечера мудренее.
   Ирэн с Сержем прожили счастливую жизнь, без особенных болезней, окружённые людьми своегокруга, приличными и богатыми и единственный их грех заключался в том, что они никогда никого ни о чём не просили, а давали и дарили с удовольствием. Благородное сердце старого графа всегда было настроено на волну сострадания. Когда он видел по телевизору истории о стихийных бедствиях или катастрофах, то на глаза Сергея Сергеевича набегали слёзы, он доставал чековую книжку, проставлял трёхзначную цифру и оправлял его по адресу благотворительной организации. Так что Ирэн была не права упрекая его в чёрствости.
   Она ещё долго не могла сомкнуть глаз. В её благородной головке крутились сценарии, мысли множились, душа и сердце взывали к деятельности. Помощь требовалась немедленно. Сострадание росло в Ирэн, как гриб дождевик, оно влилось в её квартиру в виде двух несчастных родственников. Они были рядом, в досягаемости нескольких метров, (не то, что почтовые переводы в Африку голодным детям), дыхание бедности исходившей от Шуры-Миры витало в её квартире и пьеса "Пигмальон" уже переписывалась в фантазиях Ирэн на другой лад.
   Лёжа в темноте, она рассматривала таинственные тени, двигающиеся на потолке спальни, и выстраивала планы. Главное, нужно уговорить ребят уехать из Берлина. Необходимо, чтобы они преодолели свою застенчивость, и приняли предложение жить у них. Ах, как она чувствовала, что нельзя унижать бедность, нужно делиться, быть щедрой. Её этому учили с детства, а православие ( которое она обожала) развили в ней чувство вины перед всем миром. Да, да, она частенько плакала и стыдилась своего богатства, но всё до копейки раздать голодным арабам и неграм, так и не решалась.
   Счастье её заключалось в том, что она не догадывались о планах зарождающихся в головках Шуры-Миры. Знала бы Ирэн, о чём в гостевой комнате, на огромной кровати под балдахином, шепталась эта парочка?! Какие планы вынашивались в синих сумерках ночника, о чём грезилось этой парочке; им казалось, что стоит только руку протянуть и из рога изобилия польётся золотой дождь!
   Как часто бывает в жизни, счастье падает на тебя кирпичом, в самый неожиданный момент. Всё прошлое, уже давно позабытое, вспучилось пивной пеной в душе Шурочки. Проступили детали: находка пистолета, смерть деда, обретение отца. До сих пор, в дальних закоулках сердца он хранил ненависти к деду, многое не мог ему простить и сейчас. Матери своей он всё простил и жалел её, а воспоминания о Ланочке и Надежде щекотали ласковым тополиным пухом и возбуждали желания.
   Мира уже давно сопела рядом, а он широко раскрытыми глазами глядя в чёрную пустоту потолка, строил воздушные замки. Когда- то от сильного умственного напряжения он уставал, потом под влиянием Миры перестал особенно мудрствовать, всё перепоручил ей, но теперь ситуация настолько была необычной, что в его голове вдруг сами по себе стали строиться грандиозные планы. Они собирались в его подкорке словно стаи чёрного воронья, идея претворения в жизнь этих планов пьянила почище французского шампанского. После семейного ужина и ванны, в крахмальной белизне простыней, до глубокой ночи они как два заговорщика обсуждали ситуацию: " Я хочу здесь жить, мы будем их любить, ухаживать за ними, а потом они нам всё завещают. Ладно, положим на это лет пять, но зато потом..." Мирочка от радости зажмурилась и зачмокала губками как ребёнок, она была слишком добра, потому что предлагала постепенный план внедрения в "рай". Она даже думала развестись с Шуриком и женить на себе графа. Она видела как он посматривал на её декольте. Или можно наоборот, сделать так, что старикашка неожиданно помрёт, а Шурик женится на старушке. Ещё можно подумать и подключить её папу-маму из Израиля. Но всё это требовало времени, переселения в Париж, нахождения работы, и с огромными трудностями переоформления вида на жительство. И потом, каким то сверх чувством, они сознавали, что комедию с нежностью, семейственностью и полным растворением в этом высшем свете, долго ломать им не придётся. Не удастся сыграть Мире второй раз "снегурку", а Шурику доброго "деда мороза". Вот почему они предпочитали действовать стремительно. Ведь пока никто из окружения благородных родственников не знал о их существовании и следы замести будет легко.
   Шуре было чудно слушать сегодня разговоры о вечной России, вере, царе, отечестве. Он не представлял, что есть русские эмигранты, которые сохраняют любовь к этой мудацкой стране. А может быть, они все завербованы КГБ и потому пропаганду жахают? Ясно, они агенты влияния. Он слышал, от разных русских, (особенно от тех, кто на радио "Свобода" работал), что среди эмиграции полно КГБешников. Как могло получиться, что этот Сергей Сергеевич воевал, в плену был, в международных организациях состоял, в политике разбирается, знает всё об СССР, а в будущее России верит. Хрен знает какую лапшу он весь вечер на уши вешал, плакался, что перед смертью хочет посетить Москву! Шамкал о какой-то вине перед страной, долге, православии. Видел я в гробу это православие. Глупость всё это.
   Наверное, именно таких наивных идиотов и расстреливали. Вот отец Шурика таким простачком никогда не был, он всегда знал, как своей стране и партии услужить и что взамен просить. Он всё и получил что хотел. Молодец. Нужно быть гибким, ловким, лбом стенку не прошибёшь. Шурик никогда не задавался вопросами "о великой России", а в кругах его эмиграции об этом никто вообще не думал, в основном проклинали, так жить было проще и на душе легче. "А тут, какой то странный феномен - патриот России" - мелькнуло в голове у засыпающего Шурочки.
   Сегодня в центре Парижа, произошло знаменательное событие, которое всё расставило на свои места: невостребованное материнство Ирэн в эту ночь обрело цель, а мечты Миры-Шуры стали обретать реальные очертания.
  
  
   НОВОРОЖДЕНИЕ
  
   Прошло две недели с того злополучного случая. Узоры на ковре, который висел над кроватью, он изучил настолько хорошо, что, мог бы воспроизвести их по памяти. Александр Сергеевич никуда не выходил из дома, перестал мыться, валялся не раздеваясь на диване, непрерывно курил и молчал. Он впал в сильнейшую депрессию. Ольга никак не могла взять в толк, почему столь незначительное событие выбило Голицына из равновесия. Ну, подумаешь хамы милиционеры! Так ведь у нас всегда нужно быть на чеку, не расслабляться, а то с костями проглотят и не подавятся. Хорошо, что удалось вовремя среагировать, позвонить друзьям, которые спасли Сашу. Страшно представить, в какую отбивную котлету превратили бы они её "поручика".
   Отчего в нём что-то сломалось? Ведь он так старался жить как все. От небольшого сотрясения груз последних событий как гигантский ледник сорвался и устремился вниз, подминая Голицына под себя. Всё полетело в пропасть.
   Он не мог спать, на короткое время тяжёлые от бессонницы веки опускались, но через два часа опять просыпался. Не меняя позы, отвернувшись лицом к стенке, он неподвижно лежал, а в голове крутились всё те же мысли. Что же теперь делать? Где справедливость, где любовь? А главное во что остаётся верить? Всю свою жизнь он прожил так, что ему не было стыдно посмотреть в глаза людям. Большинство коллег на работе не были для него загадкой. Он их не судил строго, был всегда лоялен и не вмешивался в конфликтные ситуации. Каждому своё - это банальное и расхожее выражение вполне его устраивало.
   Голицын вырос атеистом, но это была не его вина, так он сам себе объяснял, а потому что мать ограждала его не только от прошлого, но и от веры. Разговоры о Боге они между собой никогда не вели, хотя он знал, что она посещает церковь. В памяти сохранились детские воспоминания, иногда по воскресеньям или большим праздникам мать брала его на службы, но чем старше он становился, тем это бывало реже. Он никому из сверстников об этом не рассказывал, для пионера и комсомольца, так было лучше. Между ним и матерью возник как бы молчаливый договор, посещения церкви отпали сами собой, а как только он женился, мать совсем перестала напоминать ему о вере. Голицыну не то что от этого было стыдно, но так жилось спокойнее.
   Она долго болела, скрывала это от сына, терпела, потом её увезли "по скорой" на операцию. Разрезали и зашили. Диагноз был страшным. Перед самой кончиной, когда он оставался ночами напролёт, у её постели, а она не могла заснуть от сильных болей, с закрытыми глазами, с искажённым от страданий лицом, она что-то шептала. Он нежно гладил, целовал её исхудавшую маленькую ручку, не стесняясь своих слёз, плакал. Когда физические страдания стали невыносимы она дала ему телефон священника, своего духовника. Для Голицына это было откровением, такого он не подозревал. Отец Михаил пришёл в больницу, (что вызвало панику среди медперсонала) исповедовал маму, соборовал. Она скончалась во сне через три дня. Голицын сделал так, как она просила: её отпели в церковке при кладбище и на могиле поставили простой деревянный крест.
   Ольга Леонидовна требовала кремации, расходы на похороны были непомерные, да ещё церковь с попом, позору не оберешься, но Голицын был не приклонен, и ей пришлось уступить. "Чёрт с ней, с глаз долой - из сердца вон, теперь то уж навсегда избавимся от этой святоши", думала Ольга.
   С тех пор прошло десять лет, отец Михаил сильно постарел, но каждый год служил на могиле панихиду. Приходили Александр Сергеевич и молодая пара слепых учеников матери. В течении пяти лет, до самой болезни, она давала им уроки французского языка, за совершенно символическую плату, а ребята настолько прилепились к ней, что стали близкими людьми. Им было хорошо вместе, они слушали её рассказы о прошлом, она читала им вслух не только французские романы. Познакомились они и с отцом Михаилом. От него Голицын узнал, что в последние годы мама была активной прихожанкой, того храма где о. Михаил служил, что она многим помогала, подкармливала одиноких женщин с детьми. Об этой стороне её жизни Александр Сергеевич ничего не знал. Почему она была с ним не откровенна?
   Во время отпевания в маленькой деревянной кладбищенской церкви, он стал шептать слова как бы молитвы, слов правильных он не знал, но душа его была настолько переполнена страданием и любовью к матери, что он просто просил у неё прощения. Полумрак, мерцание свечей, запах ладана, пение хора, возникало странное чувство, будто мама слышит его. Невидимая лёгкая рука коснулась его плеча. Сердце Голицына наполнилось радостью. Он был благодарен ей за этот последний знак, с того далёкого и неведомого света, он перестал робеть, смущаться, захотелось остаться в церкви, встать на колени и молиться, молиться бесконечно.
   Но прошли похороны, и суета будней сожрала его душевный порыв, хотя неожиданное блаженство, которое он испытал тогда, засело в памяти. Додумать и понять, что же это было, собственных сил не хватало.
   Голицын смотрел на красный узор ковра и думал, что теперь уж наверняка он должен отказаться от поездки в Париж. Он болен и ни о каких съёмках с эмигрантами, речь идти не может. Он перевёл взгляд на фотографию стоявшую на его рабочем столе. Лицо мамы будто светилось, но это был эффект падающего солнечного луча из-за приоткрытой шторы. Голицын встал, взял в руки фотографию и поцеловал её. В голове мелькали самые странные мысли, за последнее время душа его так изболелась, что частенько хотелось покончить с этими страданиями. Что держало его на плаву? Самый дорогой человек улыбался ему с фотографии и будто приглашал последовать за ним. Почему бы и нет? Так просто открыть окно, взглянуть с седьмого этажа не вниз, а как во сне в небо, и оттолкнуться от подоконника.
   Но прежде, чем это сделать он решил съездить на кладбище.
  
   * * *
  
   Голицын последний раз был здесь зимой, утопая по колено в снегу, он тогда еле пробрался к могилке. Сегодня в будний июньский день, на кладбище посетителей не было. Многие могилы украшены искусственными цветами, металлическими венками, мрачные, гранитные плиты с портретами по грудь и во весь рост не на шутку пугали. Хоть, в народе и говориться "как человек жил, так он и погребён", но эти мини мавзолеи казались варварским надругательством над покойниками.
   Видно кто-то побывал на могиле матери, высадил её любимые цветы, у самого креста, в стаканчике, обгоревшая восковая свеча.
   День стоял тёплый, солнышко весело пробивалось сквозь высокие кладбищенские берёзы, а Голицына била дрожь и чтобы хоть как-то унять её он закурил. Огляделся по сторонам, никого, потом взгляд упал на могилу и на маленький овальный портретик матери вделанный в крест.
   Он вспомнил её голос, неторопливые беседы, рассказы об отце, всплывали картины их мытарств, смена школ, бедность, страх, потом его женитьба. С этого момента в их отношениях произошёл не то что раскол, но мать отошла в сторону. Она никогда не критиковала Ольгу, но и никогда ею не интересовалась, будто этой женщины и не было рядом с Голицыным. Ольга иногда злобствовала и говорила, что мать просто ревнует. За долгие годы, эти отношения так и не наладились, а к концу жизни мамы, ненависть и ожидание её смерти настолько накипели у Ольги, что она почти перестала стесняться в выражениях.
   "Здравствуй мама", прошептал Александр Сергеевич дотронулся до креста и опустился на скамеечку.
   Внезапно, им овладело странное состояние, что-то вроде ступора, будто весь он отяжелел, как свинцом налился, движения замедлились, он услышал голоса, шёпот, в голове пронеслись странные мысли, чьи-то слова, его вопросы, её ответы, будто помимо него начался диалог с матерью. Он говорил ей о своих муках последних лет, как ему тяжело и трудно живётся с не любимым человеком, корил себя за малодушие, за невозможность расстаться с семьёй и что надежды встретить близкого человека, уже нет. Он сказал матери, что больше не может лгать, что разобраться в том, что происходит в стране ему не под силу, как перестроиться и жить дальше он не знает, что самое правильное было бы убежать, скрыться в глубинке, но ведь от себя не убежишь, и это он уже понял.
   Её тихий голос доносился издалека, как в детстве шептал ему ласковые слова, просил успокоиться. Захлёбываясь в слезах, Голицын говорил, что только теперь он осознал, как он одинок, и как трудно найти себе друга и собеседника в жизни, сын, которого он любил, стал для него чужим, они боятся и не понимают друг друга, говорят уже на разных языках. Работа, которая была единственным убежищем всей жизни, его больше не интересует, а коллектив, с которым он сработался, стал враждебным и он не знает, что будет дальше. Он плакал как ребёнок и жаловался матери, что окружён хамством и лизоблюдством, что ему страшно выйти из дома, он рассказал ей о случае в милиции и унижении, которому он подвергся. Сухой комок перехватил горло Александра Сергеевича и задыхаясь в рыданиях он произнёс, что решил покончить с собой, потому что это единственный шанс честно и благородно выйти из игры. Почему игры? Да, он сам это плохо понимал. Может быть, он всю жизнь играл? Впрочем, в этой стране все прятались за персонажами. "Вот почему у нас так любят комиков по телевизору пускать!" мелькнула в голове идиотская мысль.
   Сколько продолжался этот нервный приступ трудно сказать, но кто-то обнял его за плечи и как эхо из небытия он услышал голос.
   - Слушай, сынок, да не убивайся ты так. Её не вернёшь. Вот я, совсем сиротой остался, сначала жена, потом дочь похоронил. Да, ты не стесняйся своих слёз, тебе от них легче станет. Давай-ка лучше помянем их...
   У Александра Сергеевича в руках оказался стакан, в него полилась прозрачная жидкость, совершенно машинально, будто во сне, он залпом выпил, повернул голову и увидел на скамейке рядом с собой мужчину в ватнике.
   - Плохо тебе, по всему видно, слышал я, что ты тут рассказывал. Болеешь что ли? Трясёт тебя как в лихорадке, давай-ка ещё хлопнем по маленькой. - Человек был уже не молодой, большого роста, с густой щетиной вроде бороды, глаза большие и умные.
   - Ты знаешь, что с собой порешить, это большой грех. Я не церковник, но человек верующий, к сожалению, к Богу меня поздно судьба привела, так что живу с верой в него, но без знаний о нём. Жена моя Аннушка, говорила, что для человека важно жить со страхом Божиим в душе. Страх Божий от многих преступлений спасает. Я в церковь хожу, пощусь, стараюсь молиться, да плохо у меня это получается, а хорошего батюшки так и не встретил никогда. Расспрашивать о вере Христовой стесняюсь, конечно, а надо бы переступить через себя. Ты то в Бога веруешь?
   Голицын молчал, он слушал.
   - У меня вся жизнь поломалась до войны, я ведь из семьи репрессированных, враги народа, родителей арестовали, расстреляли, меня в детприёмник сдали. Тогда ведь всех подряд хватали, а отец у меня в Ленинграде, главным инженером на бумажной фабрике работал, они обои выпускали, ну и по кромке рулона всякие выходные данные проставляются. Видно случилась неполадка со станком, и машина вместо Ленинградская, напечатала Ленин-гадская фабрика.... сначала никто этого не заметил, контроль пропустил, а какой-то гражданин покупатель позвонил и сказал, что на фабрике враги работают, Ленина не уважают. Весь тираж потом из продажи изымали, а руководство арестовали как вредителей. Сам я в детдоме вырос, разного насмотрелся, шпаной был, воровал, посадили меня, (это уж после войны) а когда я встретил мою жену и то будто родился заново. Она старше меня на семь лет была. Я ни во что не верил, ни в Бога ни в чёрта, а она меня как котёнка слепого из дерьма вытащила, к себе в геологический отряд определила и мы с ней по Алтайским горам десять лет лазали. Там мы с ней и срослись как два дерева, душу она мою отогрела, приучила к добру. Я очень озлобленный был. Ненависть меня спасала, на плаву держала, но не верил я, что настанет день, когда кончиться эта безбожная власть. Знаешь, тем, кто моих родителей погубил, до сих пор не могу простить, а таких у нас ещё много, живучие они гады, их, вампиров земля не принимает, вот они и маются на земле до ста лет, нам жить мешают.
   Старик встал, подошёл к соседней могиле и перекрестился - На небо только ангельские души попадают, гуляют по райским кущам и поют песнопения. Моя Аннушка была светлой души человек, всё о смирении гордыни рассказывала. Всем существом я чувствую, что молиться она обо мне с того света и этим мне помогает. Вот и твоя мать, она как ангел хранитель для тебя. Ты не должен чёрные мысли копить, отбрось их, вся суета пройдёт, а любовь к ней и к Богу тебя согреет.
   - А почему ваша дочь умерла? Ей сколько лет было?
   - Доченьке моей было двадцать лет, мы с ней смерть Аннушки пережили, у неё хороший парень завёлся, сама она в медицинском институте на втором курсе училась. Пришла домой, приступ, живот режет как ножами, температура. Я вызвал "скорую", отвезли в больницу, оказался аппендицит, у меня даже от сердца отлегло, ну думаю пустяки, у нас врачи и не такие операции делают, а это для них как семечки. После операции десять дней прошло, температура не спадает, нагноение шва, они опять наркоз, опять режут... А там уже полное заражение брюшины. Оказывается, забыли вату из живота вынуть во время операции. В общем, кровь ей переливали, антибиотики давали, мучилась моя девочка ужасно и умерла от общего заражения.
   Только сейчас Александр Сергеевич заметил, что на соседней могиле стоят два самодельных креста, сделанных из необструганной берёзы. На общем фоне кладбищенских памятников, белоснежная береста выделялась своей необычностью. "Странно, как это я раньше их не приметил, - подумал Голицын. - Вроде двух деревенских избушек, в окружении бетонных новостроек".
   - Понимаете, у меня больше нет сил. По всему видно, что вы пережили в жизни больше моего, но вы выстояли, не сломались. А я всю жизнь, только и сгибался, дорожил своим покоем, лояльностью, я ведь не боец. Это жена моя всегда на передовых позициях. Мама была человеком кротким, но твёрдым, она меня своим примером от духовной нищеты спасала. Теперь уж я совсем ничего не понимаю, как нужно жить? Никогда не думал о личной свободе, а предпочитал подчиняться. Мне было так спокойнее, а теперь настал предел. Не понимаю где зло, где добро?
   - А теперь нужно радоваться! Отчаиваться не стоит, всё самое страшное позади. Вот ты, как все мы русские, долго, долго и тяжело болели, не лечились и болезнь в глубь загнали, а в результате случился кризис, гнойник этот и прорвало. Душа твоя и тело теперь будут поправляться. Медленно, конечно, но многое от тебя зависит.
   Человек встал, нагнулся к могильным холмикам и достав из кармана две деревянных иконки прислонил их к крестам.
   - Каждый раз на Пасху приношу, каждый раз исчезают. Зачем воруют? Не понятно.
   -А разве сейчас Пасха?
   - Да, в этом году поздняя, пошла последняя неделя. - Он немного заколебался и как-то смущённо добавил, - ... книжечка у меня есть, она небольшая, но мысли в ней интересные. Самому мне трудно во всём разобраться, не хватает образования, но ты, наверняка поймешь - он протянул Голицыну маленькую потрёпанную брошюрку, видно что её здорово зачитали, страницы буквально рассыпались в руках. - Ну, с Богом! Давай на прощание выпьем, да я пойду,
   Через какое-то время Голицын остался один.
   Будто и не было странного знакомого, разговор с ним был не длинным, слов мало, а на душе от них потеплело. Он раскрыл наугад и прочёл: Дорогой...! Зло не создано Богом. Зло не имеет сущности. Оно есть извращение мирового, а в отношении к человеку и ангелам -нравственного порядка свободной воли. Если бы не было свободы, то не было бы возможности извратить нравственный порядок, премудрый и совершенный. Ангелы и человек, как автоматы подчинялись бы законам физического и нравственного мира, и Зла бы не было.Но без свободы воли не было бы в человеке и в ангелах образа Божия и подобия. Совершенное существо не мыслимо без свободы воли! Кстати, все атеистические учения отрицают эту свободу. Отрицают её в теории, а на практике втихомолку допускают. Эта бездушная атеистическая машина, которая знать ничего не хочет о человеке, безжалостно калечит и уничтожает его именно тогда, когда законы этой машины того требуют....
   Александр Сергеевич осмотрелся, вокруг ни души, солнышко скрылось за деревьями, где- то в глубине, на дальнем участке кладбища слышалось переругивание могильщиков, рыли свежую яму. Голицын опустился на колени и припал губами к холодной могильной плите.
   * * *
   Ольга Леонидовна терялась в догадках: что произошло с её мужем? Не только от депрессии не осталось следа, но и сам Саша изменился. Сначала, она думала, что он пошёл к врачу и тот прописал ему таблетки, но оказалось, что никаких лекарств он не пил. Она в тумбочке и в его портфеле пошуровала - пусто.
   Голицын вышел на работу, ещё раз поговорил с начальством о Париже. Процедура оформления командировки была не сложной, но волокитной, как всегда связана с унизительными беседами, вызовами. Труднее всего было согласовать состав рабочей группы. Александр Сергеевич поставил вопрос ребром, он требовал своего оператора, с которым они сняли не один фильм, иначе он отказывался ехать. Но на это в результате было дано добро. Куратором- директором, она же переводчик, была назначена молодая и очень шустрая девица. Ей надлежало не только отвечать за все финансовые расходы во время поездки, но и наладить связи с теми эмигрантами, которых они должны были снимать. Встретившись с Голицыным, и с оператором она заявила, что работала в Госкомспорте, много ездила за границу (как переводчик), а потому её как опытного профессионала, попросили помочь в столь ответственной работе. Кто попросил? Голицыну стало сразу ясно, откуда "ноги растут".
   Он встретился со сценаристом, который пять лет провёл в Париже. Какую должность он занимал и чем конкретно он там занимался, Голицын из его рассказов так и не понял. Сценарист ко всему прочему побывал когда-то журналистом и в самые застойные годы, был откомандирован в качестве специального корреспондента для газеты "Известия". Благодаря своей природной тактичности он сумел войти в доверие к некоторым эмигрантам первой волны. Они приглашали его к себе, он спрашивал, они рассказывали, в результате накопились целые папки бесценного материала. Пожалуй, это был первый советский писатель, которому удалось не только собрать, но и опубликовать в конце восьмидесятых первую книгу об эмиграции.
   Александру Сергеевичу для вникания в тему был вручён довольно увесистый том, а так же список с фамилиями и телефонами. Писатель предупредил, что с момента его изысканий в Париже, прошло более семи лет и что нужно торопиться, так как настоящих эмигрантов становиться с каждым годом всё меньше. Они как "ветераны войны" доживают последние годы, историческая память уходит вместе с ними, а потому нужно успеть записать всё на киноплёнку. Дети наши должны знать правду об эмиграции, не в искажённом виде, а так как это было на самом деле.
   Ведь до недавнего времени в нашей стране распространялось мнение, что эти люди были предателями, заклятыми врагами, бежали из страны и воевали на стороне Белых с оружием в руках против Красной Армии. Теперь времена поменялись и уже не может быть карикатурного взгляда на историческую правду, новая Россия должна попросить прощение у эмиграции и протянуть дружескую руку. Есть даже дальний прицел ( у кого- писатель не уточнил) о возможном восстановлении Монархии в России, но для этого нужно проделать большую работу по наведению мостов с русскими аристократическими фамилиями, войти к ним в доверие, подумать о настоящей программе, которая уже разрабатывается ( кем и где - он опять умолчал) о связях с соотечественниками.
   - Ну, вы, конечно, понимаете, Александр Сергеевич, что выбор для такого важного фильма пал на Вас не случайно? Не только ваша фамилия к этому располагает, но есть подозрение, что у вас там остались родственники. Так, что задание, к вам видимо будет не только как к киношнику, но и как к тонкому политику.
   - Что значит задание? Я ведь не разведчик.
   - Нет, вы совершенно не правильно меня поняли, - писатель немного смутился, - от вас требуется просто правильное поведение с этими людьми. Держитесь естественно, не стройте из себя красного патриота, старайтесь быть раскрепощённым, можете критиковать власть и особенно СССР. Это многих расположит к вам, я сам так действовал, правда, времена тогда были другие и на меня смотрели косо, подозревали во мне шпиона... хотя я был профессиональным журналистом. Эмиграция настроена к нам осторожно и не всех пускает к себе в дома. Но мы думаем, что им будет лестно выступать в качестве кино героев, тщеславие никому не чуждо, они в своих Парижах им не избалованы. Поверьте, что я вам всё это говорю в качестве совета. Это мой личный опыт.
   Голицыну был неприятен "писатель", разговор с ним раздражал. Получалось, что от этого документального многосерийного фильма, на съёмки которого выделялись огромные средства, ждали не только участия исторических персонажей, но был заложен в этом проекте некий дальний прицел.
   Возвращаясь, домой после встречи, он решил, что в Париже будет вести себя, как ему захочется, а в отношениях с эмигрантами никаких ужимок, он делать не собирается. Ему стало противно, когда сценарист намекнул на ведение особых записей и дневников, и посоветовал ненавязчивое внедрение в семью Голицыных. Так он ведь их не знает! Не беспокойтесь, у вас в списке есть их телефончик, поверьте, что они обрадуются не только съёмкам, но и знакомству с вами. Итак, на душе гадко, а тут от него требуют сделки с совестью, на что он никогда не пойдёт. Лучше он будет не выездным, изгоем, пусть с работы выгонят, но быть стукачом. Никогда!
   Чем муторней проходило оформление поездки, тем отчётливее он понимал, что должен несмотря ни на что оказаться во Франции. Из депрессии он вышел, а в душе народилось предчувствие перемен; и совсем уже не важно, что жена постоянно следит за ним, роется в его вещах, письменном столе, подслушивает разговоры по телефону. Из суеверных страхов, чтобы поездка не сорвалась, он никому о ней не рассказывал, ну, а Ольга, тем более была не из болтливых. Голицын знал, к чему приводят завистливые пересуды творческой братии, не постесняются и анонимку состряпать. Было бы обидно, если бы всё сорвалось в последнюю минуту.
  
   * * *
  
   В гигантском Аэропорту Шарль де Голь они долго проходили паспортный контроль, за ввоз киноаппаратуры пришлось отдать очень много франков. Переводчица крыла матом французских полицейских, они её не понимали. Говорили: не застраховано, документы не так составлены, если не заплатите, конфискуем! Их встречал посольский шофёр, по дороге в город, не стесняясь в выражениях они на пару поносили "тёплый приём дружественной Франции".
   На бульваре Ланн, в Русском Посольстве, им отвели две комнаты, в одной Голицын с оператором, в другой переводчица и сказали, что они могут питаться в общей столовой, вместе с сотрудниками. Мрачное, бетонное здание Посольства, построенное в 70 годы, недаром было прозвано французами "бункером". Архитектура его резко отличалась от богатого и красивого района, который окаймлял этот цементный "шедевр", за чугунными решётками неприступной цитадели сразу начинался Булонский лес, теннисные корты, розарии, богатые особняки с ухоженными цветниками, а дальше...Боже! Там простирался мопассановский, муленружевский, киношный, театральный, весёлый, красивый, развратный Париж! По его улицам, ещё в восьмидесятые годы, сотрудникам посольства расслабленной походкой, гулять не рекомендовалось, а неосторожные и восторженные сравнения в кругу своих, могли быть неправильно поняты. Отдельные чиновники и "резиденты" - могли себе кое-что позволить, но и они были под прицелом своих ушей и глаз, кегебэшники не дремали, все на всех строчили, следовали неприятные разговоры, а иногда и высылка на родину.
   Казалось, что посольский мир, был надёжно защищён неприступными стенами от тлетворного влияния Парижа?
   Ан нет, за последние годы, среди советских дипломатов ( и не только во Франции) наметились тенденции непослушания. Несколько человек попросили политическое убежище, кое-кто из сотрудников ЮНЕСКО перестал отдавать свою зарплату в мидовскую кассу, и решил не возвращаться на родину. Скандалы нарастали, но никого за шиворот не взяли и в Москву не выслали. Вольнодумство витало в воздухе и под видом шпионского комара, норовило всеми правдами и неправдами проникнуть за неприступные стены и всех перекусать. По правде, говоря, большинству посольского народонаселения на парижские красоты было начхать, глаза бы не смотрели, но застрять в этом "бункере" подольше, хотелось всем. Вот почему рука от анонимок не отсыхала, а пятилетняя экономия на еде, приводила не только к приобретению мебели и машины, но и к авитаминозам.
   Голицын знал, что совсем недавно волевым решением, Президент Ельцин сменил старого посла "профессионала" Дубинина, на нового "не профессионала" Рыжова. В МИДе глухо зрел "разгул демократии". Бывший ректор и академик Юрий Алексеевич Рыжов, вступивший в должность Посла России, широко распахнул двери неприступного "бункера". А несколько месяцев тому назад Президент посетил с официальным визитом Париж. На встречу с ним, впервые за 75 лет, в резиденцию Посла на ул. Грённель была звана эмиграция в самом неожиданном составе: духовенство, дворянство, писатели, диссиденты... Ельцин приехал в окружении своего молодого правительства: Гайдар, Чубайс, Бурбулис... У всех радостный и открытый настрой, будто хотелось им перепрыгнуть через годы, повернуть вспять колесо истории, а потому и речь, сказанная Ельциным на этой встрече с "недобитым сословием" растрогала всех до слёз. Он просил прощение от имени новой России, он вспоминал о Красном терроре, он благодарил Францию, оказавшую приют русским и он звал приезжать в Россию. Для эмиграции началась эпоха ренессанса!
   Новая политика, требовала и нового стиля работы Посольства: бронзовую многотонную голову Ленина на центральной лестнице "бункера" срочно задрапировали в русский флаг под, которым вождь мирового пролетариата замрёт на несколько лет.
   Только что назначенный Советник по Культуре оказался вежливым молодым человеком, сказал, что ему приказано всячески содействовать налаживанию контактов с эмигрантами, съёмочной группе из Москвы выделили машину с шофёром и сотовый телефон. К проекту многосерийного фильма об эмиграции в Посольстве относились серьёзно. Тем более, что после визита Ельцина раскручивалась новая программа по работе с "соотечественниками за рубежом".
   Голицын был доволен, что их поселили именно здесь, запахи щей и пирогов (ещё витавшие в те годы) в коридорах снимали напряжение, свои стены защищали и помогали устоять от соблазнов. А он уже из окна машины, когда из аэропорта ехали, кожей почувствовал, как этот город проникает в него.
   Всякий раз, когда Голицыну удавалось оторваться, от оператора и переводчицы, он пускался в прогулки по городу. Дней пять он сопротивлялся, по сторонам не смотрел, в лица прохожих не заглядывал, здешнюю толпу, со своей не сравнивал, скорее критиковал: архитектура - так себе, наш Питер не хуже, в Лувр пошли - нас не удивишь, у нас Эрмитаж; набережные Сены в подмётки не годятся Невской перспективе, бульвары - в Москве они тоже широкие, Люксембурский сад, конечно неплохо, но какие-то дурацкие отдельные стульчики, а народ на траве валяется.
   В общем, шарму Парижа Александр Сергеевич не поддавался, но потом устал бороться и его доспехи стали покрываться дырками и ржавчиной. Он вышагивал по городу километры, фотографировал, записывал, сидел на набережных, рылся в книжных развалах, наблюдал, слушал уличных музыкантов, уже не стесняясь глазел на шикарные витрины магазинов и заглядывал в глаза прохожих и не мог понять, чем отличаются эти лица от русских? Потом сообразил - выражением глаз, не было в них угрюмости и затравленности. С каждым днём ему всё больше нравился Париж, таким он его не представлял, в нём была не киношная красота, здесь хотелось жить, этот город незаметно овладел Голицыным и однажды он окончательно сдался. Он перестал сравнивать его с Москвой, он уже не цеплялся за стереотипы " а у нас лучше, чище и негров нет..." он кинулся в объятия вечного города, как истосковавшийся по любви советский турист кидается к молоденькой проститутке с площади Пигаль. И ещё, Александр Сергеевич окончательно признался себе, что будь ему сегодня двадцать лет, он не задумываясь остался бы здесь навсегда, хоть бездомным бродягой, все равно с голоду не помру, а назад в Москву не хочу!
   Три недели командировки, предстояло провести в напряжённой работе. Переводчица созванивалась по списку, оператор набросал примерную сетку съемок, а у Голицына в голове не было ни идей, ни мыслей. Тексты сценариста он читал, старался за месяцы перед отъездом понять о чём этот фильм должен рассказать, но кроме абстрактных говорящих голов на экране, представить ничего не мог. Главное он никак не мог ухватить идею, на какие темы задавать вопросы. Не сводить же всё к бытовухе? Хотелось поснимать на знаменитом кладбище Сен- Женевьев де Буа и в Соборе на улице Дарю. Пока он в Москве обложившись текстами, книгами и журналами пытался выстроить как говориться "концепцию" фильма, для него неожиданно открылось много интересных подробностей. Биографии будущих героев фильма поражали не только фамилиями. Среди них были учёные высланные из СССР, на знаменитом "философском пароходе", офицеры сражавшиеся у Врангеля и Деникина, а потом в рядах Сопротивления, графы и князья, богословы и иерархи церкви, дипломаты сделавшие блестящую карьеру в международных организациях, банкиры, писатели, художники, манекенщицы, актёры и конечно шофёры такси. Франция стала для них второй родиной, они любили её, как могли сохранили на чужбине русский язык и культуру.
   Дни летели быстро, вроде бы всё шло по плану, каждый визит  был заранее расписан, снимали много. Голицын не мог вообразить, что встретит таких интересных людей, в какой то момент он понял, что снимать по сценарию невозможно, что люди и судьбы выходят за рамки казённых страниц писателя-журналиста. Надуманных вопросов этим почтенным старикам можно было даже не задавать, беседа завязывалась сама собой и чем дальше, тем больше хотелось узнать о жизни каждого, их рассказы вызывали у Голицына странные чувства. Никогда он не предполагал, что этот пласт России, потерянный для страны навсегда, всколыхнёт в нём такую бурю противоречивых мыслей, с какого-то момента он перестал себя контролировать и стал задавать откровенные вопросы. Чаще всего съёмки затягивались, их поили чаем, угощали ужином, приглашали приходить ещё.
   Неприятно было Голицыну, что переводчица, всегда и всюду сопровождала их, наводила на себя вид наивной девочки, задавала странные вопросы, в основном по биографиям, рылась в семейных альбомах и постоянно включала свой магнитофон.
   По составленному расписанию съёмок, выходило, что к князю Михаилу Кирилловичу Голицыну, они должны были попасть сразу по приезде в Париж. Переводчица, ему прозвонила и он дал своё согласие на съёмки. Но не мог себе позволить Александр Сергеевич этой встречи, не подготовившись к ней, поэтому он уже во второй раз, под разными предлогами её откладывал. После разговора с писателем, он твёрдо решил, что если и встретится со своим родственником, то расскажет ему всю правду, а потому беседа эта должна произойти без свидетелей.
   Оператору он доверял, тот был хорошим парнем и нос в чужие дела не совал, а вот переводчица всегда была на чеку. " Всё равно будь что будет, обратной дороги у меня нет". Он так долго обдумывал своё решение, что заранее знал, как поведёт разговор с князем, и был уверен, что получит не только моральную поддержку, но и практические советы.
   Наконец он ему позвонил. Представился - режиссер фильма, фамилию свою не назвал, а только имя и отчество, сказал, что необходимо обсудить детали будущей съёмки.
   Из Посольства Голицын, должен был исчезнуть незаметно, но конечно так, чтобы его сразу не хватились, а потому он написал в записке оператору, что вернётся сегодня поздно, ждать к ужину его не нужно, запихнул в спортивную сумку самые необходимые вещи, фотоаппарат, документы, деньги. Их было мало, но на первое время хватит. Что такое первое время, он себе плохо представлял.
   До дома, где жил князь он решил дойти пешком, как-то, раз он уже заблудился в метро, а опаздывать к назначенному времени ему не хотелось. Голицыну предстояло пройти большое расстояние, но это его не смущало. Серый декабрьский день, напоминавший дождливую московскую осень, подходил к концу, каждая улица по праздничному светилась и мигала тысячами разноцветных лапочек. Рождественские базары, серебристые гирлянды, ёлки, нарядные витрины - к этому празднику, французы готовились с особой любовью. Рыбные лавки, переполнены "морскими зверушками", мясные- с преобильным разнообразием пернатой, хвостатой, клыкастой и пушистой дичи, шоколадные и марципановые пирамиды, заморские фрукты, грибы и ягоды со всего мира и миллионы разных вкусностей призывало в эти дни парижан не задумываясь о грехе чревоугодия, кинуться в объятия "рождественского Бахуса".
   Суета предпраздничной толпы Александра Сергеевича не раздражала, он был соучастником её весёлой беззаботности, на душе хорошо, спокойно, назад дороги нет. Наконец-то он перережет пуповину, она и так держится на истлевшей ниточке. После смерти матери, все попытки как-то наладить семейную жизнь не удались, а последние события, (а может, это был знак свыше?), подтолкнули к решению. Что ждёт впереди? Было бы неправдой сказать, что он не задумывался о будущем, но в Парижской суете страх неизвестности пьянил, хотелось верить, что он сумеет справиться, а родственник ему поможет. Об Ольге он не думал, скорее знал, что ей в результате без него тоже лучше. Теперь другие времена, в худшем случае с ней поговорят, строгих санкций не последует, да и работа её вряд ли пострадает, о сыне он тоже не беспокоился, у него наметился свой путь, а Ольга ему объяснит "какой он плохой отец- предатель".
   Голицын всегда носил с собой фотографии мамы и отца, сегодня он их покажет. "Интересно, похож ли князь на папу?"
   * * *
   В кресле, за большим письменным столом сидел Светлейший князь Михаил Кириллович Г. Все стены кабинета, плотно завешены: старые карты, фотографии военных, небольшое место занимала коллекция кинжалов и сабель, над камином, в массивной золотой раме, портрет Государя Николая II. Светлейший страдал одышкой, был грузен, с крупными чертами лица, лысиной и совершенно не походил на тот семейный тип, о котором Голицыну говорила мать.
   Хозяин был не разговорчив и настороженно наблюдал за гостем.
   Александр Сергеевич растерялся, не знал с чего начать. Вся продуманность разговора улетучилась.
   - Я принёс вам показать кое-какие фотографии... семейные, - он протянул их через стол. Светлейший достал из ящика стола толстое увеличительное стекло и поднёс фотографии к носу.
   - Это кто, позвольте вас спросить?
   - Мои родители. Их фамилия Голицыны.
   Князь небрежным жестом отбросил фотографии и откинулся в кресле. На его толстых губах появилась ироническая улыбка.
   - Так Вы значит из Голицыных? Да, я слышал, что в Москве оставались какие-то родственники. Но раньше они не проявлялись. Почему сейчас, все бросились искать своих предков? Раньше о таких как мы в СССР старались не вспоминать. Что страшно было?
   Александр Сергеевич реакции такой не ожидал.
   - Понимаете, я впервые оказался за границей, моя мать давно скончалась, она мне рассказывала о семье, особенно об отце, он ведь был арестован, мы потом скрывались, боялись, что и нас...
   Князь слушал, не перебивал.
   - Мы приехали снимать кино об эмиграции, об этом вы уже знаете, вам звонили, рассказывали. Я согласился быть главным режиссером этой ленты, только потому, что хотел познакомиться с Вами. Мы ведь уже со многими встретились, на меня эти русские произвели огромное впечатление.
   - Неужели все, произвели на вас такое впечатление? Видно большинство из них несли свои благоглупости о великой России, которая возрождается. И что теперь они смогут кататься к себе на родину и плакать под берёзками. Не так ли? Я тоже был на приёме в посольстве, когда приезжал Ельцин, слышал его речь. Ну, достаточно трогательно. Многие из моих друзей там даже прослезились. Вы сами то верите, что после семидесяти лет, страна Советов, начнёт подниматься с колен? Ведь политической жизни у вас нет. Какие перспективы? - Такого поворота Голицын не ожидал. Эмигранты, которых они снимали, действительно о политике не рассуждали.
   - ... Россия, жертва веков ига крепостничества - продолжал князь, - а потом большевистского террора. Истребляли в этой стране всех самых трудолюбивых, талантливых и честных, а щадили и продвигали бессовестных, ленивых и склонных к доносительству. Ну а потом те же большевики и чекисты истребляли своих же. Почти как у Гоголя в "Страшной мести": мертвецы грызут мертвецов.
   Голицын замер, возразить на эту тираду ему было нечем. То, что касается "бессовестных и склонных к доносительству" - таких он знал, именно об этом он и хотел рассказать родственнику. Но нужно ли это делать? Может быть его рассказ неуместен? А как быть с главным, с тем что его разъедало и ради чего он пришёл сюда? Поймёт ли этот надменный господин, о чём идёт речь?
   - Вы совершенно правы, когда замечаете, что при крепостничестве у простого русского мужика не было выхода. Я читал об этом, мама мне рассказывала, но даже тогда был выход, если мужик был энергичным, умелым и работящим, то мог выкупиться. Кажется, дед писателя Чехова выкупился, да и не только он, ведь тысячи русских людей, которые потом стали настоящей славой России вышли из крепостных, а из них уже в начале 20 века появились предприниматели, военные, учёные... Может, и среди наших родственников были такие?
   Светлейший мельком взглянул на Голицына и усмехнулся.
   - Среди наших - таких не было. Может быть, среди ваших и были, но меня Бог миловал. Мои родственники и предки, талантливейшие русские люди, всегда знали, что такое служба Царю и Отечеству, некоторые из них попали в тюрьмы и лагеря, потом были расстреляны. Никто из них не играл по правилам Компартии, а те, кто играл, это не Голицыны. Если они и соглашались вступить в партию, чтобы их детям было легче или как у вас говорят "дать детям нормальное будущее и образование", то они тут же попадали в такую ловушку, что от их личности ничего не оставалось.
   - Вы правы! Ах, как я с вами согласен! Только совсем недавно, я стал понимать в какой стране живу. Вероятно, необходимо, чтобы прошло несколько лет, и только тогда будут изменения, пока всё по старому, любого человека могут стереть в порошок... в простом отделении милиции. У нас в стране сейчас большой энтузиазм, подъём и всем кажется, что народ подымается с колен. Среди тех русских, которых мы снимали для нашего фильма, многие говорят о Монархии. Как вы думаете, в России это возможно, может быть это выход для страны?
   Причём здесь Монархия? Почему он решил заговорить об этом сейчас? В Москве о каких-то таинственных планах наверху, намекал сценарист. Он за эти дни разного наслушался, сам спорил: о будущем России, о правительстве, здесь многие хвалили и жалели Горбачёва, а Ельцину не доверяли, он для них был слишком "мужланом". Разговоры, что скоро начнётся гражданская война, уже докатились до Парижа. Приходилось успокаивать эмигрантов.
   Голицын, как увидел князя, так хотел сразу о главном сказать. Но пока прошли через квартиру, потом хозяин предложил тарелку с бутербродами, стакан виски со льдом, обменялись незначительными фразами, и только он собрался с духом, чтобы приступить к своей истории, как его втянули в этот политический спор, а он был не готов к таким разговорам.
   - Ну, это уж совсем ерунда. О какой Монархии может идти речь! Наверное, никто в России не понимает, что Государь это помазанник Божий, он сам от престола отрёкся, потом всех расстреляли, династия прервалась. Не этих же шутов ряженных сажать на трон? - князь взял со стола газету и ткнул пальцем в страницу. Статья в "Русской мысли" была посвящена наследнику русского престола, которому недавно исполнилось шестнадцать лет, его бабушка Л. мечтала о том, чтобы внук поехал в Россию, поступил в Суворовское училище и подучил русский язык. - Думаю, что маленький франко-испанский принц не подозревает, что его ждёт в Ленинградском "пажеском корпусе". О зверствах советской дедовщины он вряд ли наслышан. Кстати, я слышал, что у вас теперь создают Дворянское собрание. Вы уже в нём состоите?
   - Ну, что вы. Я ведь себя таковым не ощущаю, правда, я слышал, что теперь достаточно быть "шуваловым или романовым" чтобы вписаться в это новое дворянство. У нас теперь есть всё, а купечества и казачества растут, как грибы после дождя. Я ведь на телевидении работаю, теперь многое показывают и изобличают: как было до 91года, что такое власть Партии, ГБ... В последнее время я по провинции мотался, видел, как народ хотел расправиться с коммунистами и с милицией. Могу вам рассказать историю... сам чуть не оказался жертвой народного бунта. Позвольте закурить?
   - Пожалуйста, не стесняйтесь, сам этим грешу.
   - В прошлом году оказался я в небольшом городишке. Мы снимали фильм об одном из местных героев Отечественной войны, пришли к главе администрации, сидим разговариваем и вдруг перед его окнами на площади стихийный митинг, народ требует перевешать всю гэбню и коммуняк, мой оператор, молодой парень, начал из окна сначала снимать, а потом кинулся на площадь, в толпу, я за ним, слышу как вокруг подзадоривают "Давай, давай, пусть в истории останется! Пусть весь мир увидит!", а тут отряд милиции, ОМОН, камеру выхватили, шмяк об асфальт, на куски разбили, началось побоище, выстрелы, я парнишку оператора оттаскиваю, он сопротивляется, в общем, укрылись мы опять в Горисполкоме и в том же кабинете, только теперь в нём оказался и начальник местного КГБ. Помню как сейчас, он у окна стоит, курит, сверху на площадь смотрит и обращаясь к нам говорит: " Мне наплевать какой флаг на горисполкоме будет торчать. Пусть народ в демократию поиграет, мы на время исчезнем, а потом перевернёмся и снова наша возьмёт". Так и сказал. Неужели это правда? Откуда у них силы берутся?
   Будто нарыв прорвало у Голицына, полезло из него, всё что накипело, все, что носил в себе, о чём думал. Он уже расхаживал по кабинету, не особенно стесняясь, налил виски и стал говорить, что Ельцин обещал расправиться со сталинцами и партийцами, уже Бакатина назначили во главе КГБ, а он демократ, переговоры с прежними высланными диссидентами идут, Дзержинского с Лубянской площади снесли, народ только и ждёт, когда, наконец, окончательно падёт власть ГБ, но что страх глубоко сидит в каждом русском человеке, он въелся в сознание, и что конца этому не видно.
   - Я устал, я себе уже не принадлежу, всю жизнь так, но больше не могу, мне перед тем как сюда ехать предлагали за Вами наблюдать, войти в доверие, но поверьте, я ничего не обещал, но решил - уеду и останусь. Понимаете, я себе стал противен, всю жизнь со страхом, унижением... а как решил здесь остаться, так перестал бояться.
   Воцарилась гробовая тишина.
   Где-то в глубине квартиры громко тикали настенные часы. Время шло... Разговор принял неожиданный поворот. Князь с величайшим любопытством смотрел на Голицына, он с трудом встал из-за стола, опираясь на массивную трость, немного прихрамывая, вплотную подошёл к Александру Сергеевичу. Его тучное тело колыхалось, казалось, что он вот-вот потеряет равновесие и упадёт на собеседника Неловким движением, одной рукой он притянул Голицына за шею и обнял.
   - Очень надеюсь, что вы не совершите этой глупости. Для вас это было бы роковой ошибкой. Вы не сможете здесь жить, вы другой. Простите за нескромный вопрос - сколько вам лет?
   - Шестьдесят миновало, - он не узнал своего голоса. Всё пропало. Помощи здесь не будет. Этот человек ему не верит. Нужно его убедить, что назад у него дороги нет, мосты и корабли сожжены, всё передумано, может быть плохо придумано, но каждый прожитый здесь день, его убеждал, что если не получится, то остаётся один выход и придётся к нему прибегнуть, потому что записку уже нашли и консулу доложили.
   - Жестоко говорить, но поверьте мне, пройдёт несколько месяцев и вы окунётесь в нищету, неустроенность, безъязычие, вы будете, обречены на одиночество. Это сейчас вам кажется, что Париж прекрасен, а когда каждый день нужно будет добывать хлеб насущный и унижаться в поисках социальной помощи... поверьте, вы возненавидите всех. Было бы вам сейчас двадцать, ну даже тридцать лет, были бы вы холостым, я не остановил бы вас. Приветствовал и готов был бы вам помочь!
   - Что же мне делать? Как жить дальше? В Москве я одинок, ведь таких людей как вы там нет. Сами то вы верите, что прежняя, старая Россия народиться заново? Никто из тех, кого мы снимали, возвращаться не собирается, да и кому они там нужны, так съездить в гости, пожалуйста. Для большинства наших русских здешние эмигранты смотрятся выжившими из ума идиотами, что-то вроде музейных редкостей. Мне иногда кажется, что их у нас хотят использовать в каких-то таинственных целях. Может это престиж страны подымает? Мне на это один человек намекал.
   - Кому мы там нужны, на что могут влиять жалкие эмигрантские недобитки! Да уже такие заманивания после 45 года были, некоторые здорово пострадали. Откровенно скажу, меня никакими калачами туда не заманишь. Скажите Александр Сергеевич, вы верующий человек?
   - Мне трудно ответить на этот вопрос, иногда кажется, что да, но всю свою жизнь я вырос без веры, мама была церковной, меня в детстве в храм вoдила, а я сплоховал... предал я собственную веру, она во мне ещё в юности тлела, а потом совсем погасла, покрылась панцирем. Только недавно, опять в церковь потянуло.
   - Вот видите, мы русские проиграли самим себе по всем статьям. Мои родители, братья, проиграли в гражданской войне и не потому что мы не умели воевать, а потому что большая часть русских мужчин и офицеров погибла на фронтах Первой Мировой. Но тогда у наших родителей сохранялись высшие благородные идеалы. Во имя великой России и Империи они клали свои жизни. Потом Белые были разгромлены, их идеи были преданы, а те, кто остался и не бежал, всех вырезали на корню. И не только физически. Коммунисты сумели густо засеять эти пустующие пастбища своей пропагандой, разложить души, разорить церкви, они сумели внедрить в них своё духовенство. В те годы, когда Белые ушли в мир иной, гебэшники начали последнюю войну: за духовность. Мы здесь знаем всю историю советской церкви... Как она выживала, кем засевалась, а народ опять оказался оболваненным. Я не случайно спросил вас, верите ли вы в Бога?
   - Понимаете, у нас сейчас народ валом валит в церковь. Все крестятся, венчаются, в общем, ищут опоры, наверное, и для меня это единственный шанс выжить там, я совсем недавно к этому пришёл. Случайная встреча подтолкнула, но настоящего батюшки, наставника у меня нет.
   Он представил панику в Посольстве, переводчица звонит по всем эмигрантам, наводит справки, выспрашивает. Будут ли обращаться в полицию, и когда сообщат Ольге? Слова князя долетали издалека.
   - Такому как вы трудно будет везде. Меня, конечно, зовут в Россию, письма получаю от странных родственников, поверьте, я не вас имею в виду, из провинции приглашают приезжать и даже править каким то имением, всё это напоминает мне театр абсурда. Вот и вы сомневаетесь в том, как пойдут дела в стране, а, казалось бы, вам на месте видней, возрождение страны происходит у вас на глазах. Но я решил для себя, что поеду туда, только если будет настоящее покаяние, за все преступления, которые совершены. Пусть вам покажется это наивным, но я хочу услышать не только слёзные извинения Ельцина, в узком кругу эмигрантов, я хочу услышать публично имена всех, кто убивал, сажал и расстреливал мой народ. Был же Нюрнбергский процесс! Так почему не может быть подобного над коммунистами?! А пока, я предпочитаю подождать, и не кидаться сломя голову в объятия новой власти. Наверное, вы уже заметили, сколько легковерных и наивных эмигрантов в Париже?
   - Мне скорее показалось, что они очень любят Россию, хотят увидеть её богатой, быть ей полезными, возродить традиции, культуру ...
   - Глупости! Какими были наивными идиотами, такими и остались. Большинство из них клюют на приманку. Вокруг них в Москве попрыгают, два-три интервью возьмут, медаль повесят и им кажется, что от них зависит возрождение России (опять Голицын вспомнил слова сценариста), а на самом деле все смотрят им не в рот, а в карман. Вы знаете, что русским династиям каюк, их больше нет и не будет, так же как купечество и крестьянство. Мы все представляем из себя конец перевёрнутой пирамиды, а я, её макушка, головой в земле. Все мои родственники во втором поколении, дети, внуки уже не говорят по-русски, ходят в церковь и то не всегда в православную. Неужели вы полагаете, что можно возродить дворянство, благородство души и кодекс чести? Ведь одной фамилии для этого не достаточно.
   Князь распалялся, разговор его увлёк, он, будто забыл, что перед ним человек, который хочет услышать совсем другое. В соседней комнате били часы, каждый удар приближал Александра Сергеевича к гильотине. Нужно было на что-то решаться.
   - Знаете, - продолжал Михаил Кириллович, - мне вчера звонили друзья, рассказали ужасную историю. Одного моего знакомого, правда, я с ним не очень близок, сталкиваемся иногда на разных приёмах, так его ограбили новоиспечённые родственники, какая то молодая пара, из Германии. Он их принял, с распростёртыми объятиями, а они его обчистили как липку. Полиция ищет, да что толку, бедного Сергея Сергеевича хватил инсульт.
   "Неужели и меня он воспринимает как "совкового родственника", и не дай Бог, как грабителя?" А почему собственно он должен мне доверять? Кто я такой? Сомнительный режиссер, свалился на него с рассказами о " слежке и вербовке", прошу помочь остаться в Париже. Какая наивность с моей стороны? Зачем я пришёл сюда?" Стало грустно, рождественское настроение сменилось осенней слякотью и безысходностью. Голицын покосился на свою спортивную сумку. Дурак, ещё и вещи притащил. Может что-то предпринять, так чтобы оператор не поднял паники.
   Номер телефона проходной Посольства у него был.
   - Простите, вы позволите от вас позвонить?
   Долго рылся по карманам, бумажка нашлась. В трубке то длинные гудки, то короткие. Время идёт, он уже с ним на перегонки. Кто быстрее - он, оператор, переводчица, консул? Какую легенду выдумать? А может плюнуть на всё и будь что будет? Попрощаться с хозяином, выйти на улицу, подойти к первому полицейскому и сказать фразу, которую он давно выучил? Отступления нет, только в прошлое, а впереди неизвестность, толчок, прыжок, пропасть... Но как знать, может быть, вырастут крылья и он не разобьётся, а полетит?
  
  
   Р.S. - как ЭПИЛОГ
  
   В декабре на пляже было не уютно, каждый день шёл дождь, с сильным штормовым ветром. Лазурно открыточное Средиземное море походило на Питерский залив. Курортники с детьми уехали, бархатный сезон для англичан и голландцев закончился в конце октября. Сейчас наступили самые грустные и серые месяцы. Многоэтажки из бетона окаймляли всё побережье Испании, зимой эти города-спутники вымирали, только брошенные коты да собаки промышляли на помойках, да отдельные кафе и магазинчики обслуживали местное население.
   Сюда Шуру-Миру, не сквозняком занесло, а сильным ветром, задувавшим в спины беглецов. Где скрыться и пересидеть - было все равно, лишь бы не в Германию. Они торопились, в панике сели в первый автобус, который пересёк Францию, Пиренеи и завёз в маленький испанский городок. А наличных денег была куча! Да ещё кое-что, это мечталось продать и выручить хорошие бабки.
   До отдалённой пляжной деревни их добросило такси, с шофёром кое-как на немецко-английском "эсперанто" разговорились и он дал адрес старушки сдающей квартиру. Вне сезона, за ничтожную плату, Шура-Мира обрели двух комнатную квартиру, с видом на море.
   В шлакоблочном посёлке в декабре было неуютно, одиноко и очень холодно, оставалось сидеть целыми днями в квартире. Когда выглядывало солнце, Шура надевал куртку, выходил на балкон и плюхался в шезлонг. Перед глазами -море до горизонта, а у подножья дома пустынный многокилометровый пляж... Мира отлёживалась в горячей ванне или натянув толстый свитер часами смотрела телевизор.
   Он вспоминал.
   Родственник оказался замечательно наивным старичком, а его жена уж совсем "снегурочка".
   После прогулок по Парижу, рассказов о достопримечательностях, вечернему ресторану, в котором они оказались втроём ( Ирэн в этот вечер была в театре) старичок разболтался и полезли из него старые страстишки. Озорно поглядывая на Миру, он признавался в них со смущением, но и с нескрываемой гордостью. Ужин заканчивался и доедая кусок пирожного "наполеон", Мира промурлыкала:
   - А нельзя ли нам хоть раз посмотреть на Казино... в Париже? В Германии мы никогда не бывали, денег на это у нас нет. Наверное, это как в голливудском кино, дамы в мехах, мужчины во фраках...
   Сергей Сергеевич зарумянился.
   - В Париже самом нет Казино, по закону они отдалены от столицы на сто первый километр - Шурик хмыкнул. Знал бы старикан, что это означает! - Но нам это не помеха. Хотите покажу? Вспомню молодость по такому случаю, только Ирэн мы ничего не скажем, придумаем, что-нибудь... -И он заговорщически подмигнул.
   Мира-Шура переглянулись.
   Сергей Сергеевич быстро расплатился, и они вышли из ресторана.
   Несмотря на возраст, он прекрасно вёл машину.
   За окном мелькал ночной предрождественский Париж, вот уже и скоростная трасса, встречных машин нескончаемый поток, все спешат в город за последними покупками. Родственник жмёт на газ, его азарт, подогретый ужином и воспоминаниями, так и брызжет. Он уже не стесняется, рассказывает, сколько выигрывал, сколько проигрывал, как кутил в былые времена, всхлипнул и покаялся, что виноват перед Ирэн. Но всё это было мимолётное наваждение. Через полтора часа они прикатили в Форж Лез О, ближайший "игорный дворец" от Парижа.
   Граф обменял наличность на фишки и занял место за столом, справа Мира, слева Шура.
   Никаких дам в мехах и брильянтах, мужчин во фраках, обстановка в зале походило на провинциальный спектакль, вроде пьес Островского. Какие-то группы молодёжи у одноруких бандитов, несколько местных фермеров, после ужина пытают счастье в карты, полу пьяненькие старушки делают ставки вокруг зелёного сукна. Крупье скучно, он позёвывает.
   Игра пошла. Мире были выданы кругляшки, она робко ставила их на те же номера, что и Сергей Сергеевич.
   Давно с Шурой не было такого, но глаз стал противно дергаться и потянуло в туалет...
   Игра затягивала.
   Дешёвое шампанское, для ублажения клиентов, под праздники, подавали бесплатно, и старичок сосал его не переставая, а разноцветные фишки то росли пирамидкой, то таяли. И когда у "знатока" дела их осталось три, он пригнулся к Шуре и прошептал:
   - Вот дружок, тебе моя кредитная карточка. И написал на бумажке код из четырёх цифр. - У самого входа, рядом с вестибюлем ты увидишь " Банкомат", возьми из него двести франков и обменяй...мы тебя с Мирочкой ждём.
   Шура- Мира переглянулись.
   Он шёл через зал, и его качало, не от выпитого, а от волшебной простоты саморазрешения проблемы.
   Карточку он в автомат запустил, композицию из четырёх цифр набрал, вытянул не двести, а десять тысяч. Это максимум, что за один раз можно было получить, но через час наступит следующий день и в другом месте и в другом "банкомате", можно вытянуть ещё приличную сумму франков, а пока Шура вернулся на место, отдал поменянные фишки старичку. Тот пребывал уже в состоянии игрового угара, ставил без разбора, и всё проигрывал. Мира его экстаз подогревала, подливала шампанского, оно и завершило роковое дело, через полчаса пришлось звать "человека" и выносить графа в гостиничный номер при Казино.
   Ну вот. Теперь они свободны и богаты.
   До Парижа их подбросила весёлая компания молодых людей. На трёх машинах, они заезжали покутить, немножко выиграли, что-то продули, но всё было не важно, а главное, что через час наступал Праздник!
   Ночью, в спящем автобусе, Мира толкнула Шуру, он будто не слышал её, прижавшись лбом к холодному стеклу смотрел в черноту за окном.
   - Смотри, что я нашла. Это сувениры на память.
   На коленях, в грязноватом носовом платке лежала брильянтовая брошка и серьги Ирэн.
  
   * * *
   Вчера, гуляя по пустому посёлку, он неожиданно набрёл на газетный киоск, порылся в журналах, посмотрел диски и с удивлением обнаружил кассету русского барда.
   С балкона шестого этажа открывался потрясающий вид. Ветер с моря доносил солёные брызги, солнце било лучами из чёрных туч, гигантские волны затягивали в свою бездну песок с пляжа, и где-то на горизонте рыбацкая лодка как спичечный коробок была готова захлебнуться в "девятом вале".
   Шурик поёжился, плотнее запахнул куртку, вставил плёнку в кассетник, и из наушников понеслась песня "Трофима":
   Тушите свет - попёрло быдло кверху,
   Как будто дрожжи кинули в дерьмо.
   Россия открывает путь к успеху
   Крутому и отвязанному чмо!
  
   Наверно зря жалел Деникин хамов -
   Их надо было б розгой да плетьми.
   А вот теперь - ни воинства, ни храмов,
   И мается Россия их детьми.
  
   Аристократия помойки
   Диктует моду на мораль.
   Мне наплевать - а сердцу горько,
   И бьёт по печени печаль!
  
   Когда жлобы на деньги коммунистов
   Открыли банк Американ Экспресс,
   Чекисты дали волю аферистам
   Имея свой бубновый интерес.
  
   И в тот же час из общего болота
   Попёрли скинув лапти господа.
   Теперь они в порядке и в почёте,
   Гребут лаве из мутного пруда.
  
   Я не ищу наследственные связи,
   Но хочется спросить в кругу друзей:
   - Я понимаю, что из грязи - в князи,
   Но где взять столько грязи для князей?
  
   Какой народ - такие и бояре.
   Так что ж тогда на зеркало пенять?
   А вот за что попёрли Государя,
   Так тут умом Россию не понять.
  
   Аристократия помойки
   Диктует моду на мораль.
   Мне наплевать - а сердцу горько,
   И бьёт по печени печаль!




просмотрено раз: 6070

  Форум Тема Ответов Просмотров Сообщение
Флейм Каким образом устанавливать власть в стране 0 6155 litipo
15.3.14 17:52
Флейм Болезнь детской наивности 0 5602 litipo
15.3.14 17:49
Общение Русская государственность 4 20376 litipo
15.3.14 17:42
Общение События 1993 года 1 11698 litipo
15.3.14 17:36
Общение росссия = солярис 5 21633 litipo
15.3.14 17:31
»»  Посетить форумы
>

Блок авторизации
Ник

Пароль



Забыли пароль?

Нет учетной записи?
Зарегистрируйтесь!

Чаще читают в прессе:

Объявления

Инфоновости
Сайт об Александре Солженицыне

#Как правильно хранить обувь
#Отправляемся в путешествие: собираем аптечку
#Книги в подарок: как их выбирать?
#Как выбрать качественный автосервис?
#Почему на лице появляются белые подкожные прыщики
#Как выбрать картину в свое жилище?
#Как научиться читать стихи?
#Если вы решили отмечать свадьбу на открытом воздухе
#Весенние каникулы – всей семьей
#Справочники, которые должны быть у каждого



- Генерация страницы: 0.83683 секунд -