ИЗ ИНТЕРВЬЮ агентству «Ассошиэйтед пресс» и газете «Монд»

Александр Солженицын

ИЗ ИНТЕРВЬЮ
агентству «Ассошиэйтед пресс» и газете «Монд»
Москва, 23 августа 1973

Как вы оцениваете положение своё и других авторов в связи с присоединением СССР ко всемирной конвенции по авторским правам? Были полуофициальные сообщения, что от¬ныне самый вывоз за границу литературных произведений, вовсе не квалифицируемых как «антисоветские», будет рассматриваться как уголовное преступление — нарушение мо¬нополии внешней торговли?
Николай I никогда не высказывал себя хозяином пушкинских стихов. Тем более при Алек-сандре II не были государственной собственностью романы Толстого, Тургенева или Гончаро-ва. Никогда Александр III не указывал Чехову, где ему печататься. Никакие купцы и финанси-сты так называемого капитализма никогда не догадывались торговать про¬изведениями ума и искусства прежде, чем сам автор уступит им такие права. И если при первом осуще¬ствлённом социализме низкие меркантильные умы додумаются, что продукт духовного творчества, едва отделясь от груди, от головы своего создателя, авто¬матически становится товаром и собствен-ностью министерства внешней торговли, — такая затея не может вызвать ничего, кроме пре-зрения.
Я, покуда мне закрыты пути печатания на роди¬не, буду продолжать печатать свои книги в запад¬ных издательствах, совершенно игнорируя подобную финансово-политическую затею бездарностей.
С другой стороны — я усматриваю, что участие нашей страны в конвенции даже увеличива-ет в од¬ном частном отношении свободу наших авторов. Например, я последнее время ничего не давал из своих вещей в Самиздат, опасаясь, что их подхватит пиратская перепечатка где-нибудь на Западе. Теперь же, как говорят, права советских авторов надёжно защищены, и, стало быть, можно без опасения от¬давать в Самиздат и знакомить наших читателей с произведениями, ещё не удостоенными публичного напечатания.
Что вы скажете о сегодняшней советской литературе?
Могу сказать о сегодняшней русской прозе. Она есть, и очень серьёзная. А если учесть ту невероятную цензурную мясорубку, через которую авторам приходится пропускать свои вещи, то надо удив¬ляться их растущему мастерству: малыми художественными деталями сохранять и передавать нам огромную область жизни, запрещённую к изобра¬жению. Имена назову, но с за-труднением и, вероят¬но, с пропусками: одни авторы, как Ю. Казаков, необъяснимо вдруг укло-няются от большой работы и лишают нас возможности наслаждаться их прозой; к другим, как Залыгин, чья повесть о Степане Чаузове — из лучших вещей советской литературы за 50 лет, могу оказаться необъективным, испыты¬вая чужесть из-за разного понимания путей, как может служить сегодняшняя наша литература се¬годняшнему нашему обществу; третьи — несомнен¬но и ярко талантливы, но творчество их сторонне или поверхностно по отношению к главным те-чениям нашей жизни. Со всеми этими оговорками вот ядро современной русской прозы, как я его вижу: Абрамов, Астафьев, Белов, Быков, Владимов, Войнович, Максимов, Можаев, Носов, Окуджава, Солоухин, Тендряков, Трифонов, Шукшин.
Что вы скажете по поводу исключения Вла¬димира Максимова из Союза писателей?
О Союзе писателей я бы не хотел говорить серьёзно: какой это союз писателей, если им ру-ководят генералы госбезопасности вроде Виктора Ильина?
Владимир же Максимов — честный мужествен¬ный писатель, бескорыстно и жертвенно пре-данный правде, и много преуспел в поисках её. Поэтому ис¬ключение его из лживого Союза пи-сателей — вполне закономерно.
Что вы скажете по поводу лишения Ж. Мед¬ведева советского гражданства?
Не один этот случай, но уже несколько позволя¬ют увидеть некоторые закономерности.
1. Гражданство в нашей стране не является не¬отъемлемым правом всякого рождённого на этой земле, а есть как бы некий купон, который хранит¬ся у замкнутой кучки лиц, вовсе ничем не доказав¬ших своё большее право на русскую землю. И эта кучка, не одобряя убеждений под-данного, может объявить его лишённым родины. Как такой госу¬дарственный строй назвать — подберите слово сами.
 2. Что в тех случаях, когда упущено расправить¬ся с человеком, по его безызвестности, за-крытым методом, находят самым безболезненным выбросить его на Запад, лучше всего в фор-ме добровольного соглашения — под видом временной командировки или бесповоротного отъ-езда.
3. И надо признать, увы, что они не ошибаются в расчётах. Наша страна подобна густой вяз-кой среде: даже малые движения произвести здесь не¬вероятно трудно, зато эти движения тотчас увле¬кают за собой среду. Демократический Запад подо¬бен разреженному газу или почти пусто-те: легко можно размахивать руками, прыгать, бегать, кувыр¬каться, — но это ни на кого не дей-ствует, все осталь¬ные хаотически делают то же.
Что вы думаете об ожидаемом процессе Якира и Красина?
Даже если на процесс допустят западных кор¬респондентов, то, очевидно, это будет лишь уны¬лым повторением недаровитых фарсов Сталина-Вышинского. Впрочем, в 30-е годы эти фарсы при всей их топорной драматургии, мазне грима и громкости суфлёра имели большой успех у мыслящей западной интеллигенции: так велика была её жажда ве¬рить «передовому строю». Таких мыслящих достаёт в в сегодняшнем поколении.
Если же корреспонденты не будут допущены на процесс, значит, он удался ещё двумя клас-сами ниже.
Самим же Якиру и Красину, насколько мне из¬вестно, во время очных ставок никто не выра-зил в лицо, так я по праву старого зэка говорю им это сегодня здесь: что они повели себя слабо-душно, низко и даже смехотворно, повторяя с 40-летним опозданием и в неуместной обстанов-ке бесславный опыт растерянного поколения, тех дутых фигур истории, капитулянтов 30-х го-дов.
Что вы скажете по поводу последних нападок на академика Сахарова в советской печа-ти?
Вместе с тем — и о сочлене его по Комитету прав человека, моём друге Игоре Ростиславо-виче Шафаревиче. Шафаревич, президент Московского матема¬тического общества, хорошо из-вестный в мировых математических кругах как выдающийся алгебраист, обратясь к обществен-ной деятельности, тем са¬мым закрыл себе научные мировые контакты и пол¬ное звание акаде-мика. Притеснение и слежка за ним усилились после его доклада о преследовании религии в нашей стране и активных настояний перед психиатрическими конгрессами по поводу античе-ловеческого использования психиатрии в нашей стране. Конгресс психиатров предпочёл ди-пломатично уклониться от защиты страдающих, Шафаревич же не только вытесняется ныне из Московского универ¬ситета, где преподаёт 30 лет, но даже всем его аспирантам и ученикам (док¬торам наук) также закрываются пути научной деятельности.
Неутомимая общественная деятельность Андрея Дмитриевича Сахарова до последнего вре-мени замалчивалась нашей печатью, теперь начинает облыгаться. Вот объявлен он "поставщи-ком клеветы», «невеждой» (крупнейшие научные умы всегда при¬равниваются у нас к невежест-венным, коль скоро отказываются повторять всеобщую попугайщину), наивным прожектёром, а главное — критиком зло¬пыхательским, ненавидящим свою страну и... не конструктивным.
Трудно солгать кряду более неудачно: что ни обвинение — то промах. Тот, кто проследил не¬сколько лет за статьями Сахарова, его социальными предложениями, его поисками путей спасения пла¬неты, его письмами правительству, его дружелюб¬ными уговорами, не может не увидеть его глубокой осведомлённости в процессах советской жизни, его боли за свою страну, его муки за ошибки, не им совершаемые, его доброй примирительной позиции, приемлемой для весьма противоположных группи¬ровок (этим он напоминает Твардовского). Я — не сторонник многого того конкретного, что предлагает Андрей Дмитриевич для нашей страны, но именно конструктивность его предложений несомненна: каждое предложение не есть отрывчатая грё-за «как хотелось бы», а путь к тому неизвестен, — нет: каж¬дое предложение инженерно сцеп-лено с тем, что сегодня есть, и даёт плавный невзрывчатый переход.
ТАСС отвечает Сахарову, что «критику... даже самую острую» у нас «рассматривают как дело по¬лезное». Это — дремучая неправда. Никакая вообще серьёзная критика ни на каком уровне и никакой степени конструктивности не разрешена в нашей стране никому, кроме узкого кружка людей, достиг¬ших своего положения многолетним послушанием, что как раз мало вос-питало в них критические спо¬собности. Сахаров, увы, слишком известен, и вот приходится со-крушать его публично (как сокрушён и «Новый мир», ведший ту же примирительную консти-туционную линию). А критиков неизвестных во множестве сокрушают в безмолвии, в провин-ции, в глуши, и сколько их, никем никогда не названных, томится и гибнет в областных психи-атрических больницах!
Проверьте за последние хоть 10, хоть 20, хоть 30 лет: против кого из инакомыслящих выста-вили аргументы? Ни против кого, потому что их нет. Отвечают всегда ругательствами и кле-ветой. Таков «ответ» Сахарову. Таков же пустой «ответ» Генриху Бёллю. А чаще бывало — полное молчание, как на сахаровские ходатайства и обращения, на мои от¬крытые письма, на письма Ростроповича, Владимова, Максимова, на холмы групповых ходатайств об амнистии, о спасении невинных, или древнего русского лика Москвы, или русской природы, или незакры-тии храмов. Всегда: или административная, судебная кара, или брань, или молчание — три вы-хода для тех, кому нечего ответить по существу.
Теперь вот и против Сахарова вытягивают затасканный замусоленный козырь 30-х годов — помощь иностранным разведкам!.. Какая дикость! Человек, вооруживший их страшнейшим оружием, на чём стояла и стоит их мощь десятилетиями, — и помощь иностранным разведкам? Грань последнего бесстыдства и последней неблагодарности.
А ведь кроется глубокий смысл и высокий символ, и личная закономерность судьбы, в том, что изобретатель самого страшного уничтожающего оружия нашего века, подчинённый власт-ному движению Мировой Совести и исконной страдательной русской совести, под тяжестью грехов наших общих и каждого отдельного из нас, — покинул то избыточное благополучие, ко-торое было обеспечено ему, и которое так многих губит сегодня в мире, и вышел пред пасть могущественного насилия.
Как вы оцениваете нынешнюю общественную обстановку в СССР? Имеет ли влияние на её развитие позиция и выступления деятелей культуры на Западе?
Истинная история нашей страны давно не регистрируется, не пишется, не выставляется на-показ. И если из целой армии историков увенчанных, мас¬титых, средних и молодых найдётся один (вот как Амальрик), кто не станет жевать общую жвачку, не будет облепляться цитатами из Отцов Передового Учения, но осмелится дать самостоятельный анализ нынешней структуры общества и предсказать о бу¬дущем, что в самом деле может произойти с нашей страной, то, вместо того чтобы проанализировать его работу и взять оттуда верное и практически по¬лезное, — его просто сажают в тюрьму.
И когда из череды блистательно-орденоносных наших генералов нашёлся единственный Григоренко, кто осмелился высказать своё нестандартное мне¬ние о ходе минувшей войны и о сегодняшнем совет¬ском обществе, мнение, кстати, цельно марксистско-ленинское, — то и оно объявляется психическим безумием.
Несколько лет самоотверженная «Хроника» утоляла всеобщую естественную человеческую жажду: знать, что происходит. Она сообщала, хотя и в очень неполной мере, фамилии, даты, места, тюремные сроки, формы преследований, она выносила из пучи¬ны незнания на поверх-ность хоть малую-малую долю нашей ужасной истории — и за то разгромле¬на и растоптана с методичностью, с какой... подбе¬рём любимый западный пример... в Греции не пре¬следуют и государственных заговорщиков.
Теперь, без «Хроники», нам, может быть, не сра¬зу придётся узнать о последующих жертвах тюремно-лагерного режима, убивающего одною своей жес¬токостью, растянутой во времени, как убил он боль¬ного Галанскова, старого Талантова, старика Якова Одобеску (голодовка про-тив лагерных притеснений). О вторых и третьих осуждениях уже осуждённых людей, как бы-ли возвращены досиживать свои од¬нажды «прощённые» 25-летние сроки Святослав Караван-ский, Степан Сорока (25 лет получивший за то, что учеником 10 класса прочёл несколько на-ционалистических брошюр), латышский пастор Ионас Штагерс; как Юрий Шухевич получил вторые 10 лет уже в пункте освобождения по показаниям человека, не знавшего его и суток, — а вот недавно взят и на третьи 10 лет; как за религию третий раз осуждён Борис Здоровец, но с первого раза получил 25 лет Пётр Токарь (и ныне сидит 24-й год!); или кто ещё, подобно Зино-вию Красивскому и Юрию Белову, по окончании срока будет переведен из Владимирской тюрьмы в Смоленскую психтюрьму на срок уже не считаемый. Скроются от нашего зрения и знания дальнейшей судьбы си¬дящих Светличного, Сверстюка, Огурцова, Бориса Быкова (алма-атинская группа «Молодой рабочий»), Олега Воробьёва (пермский Самиздат), Гершуни, Вяче-слава Платонова, Евгения Вагина, Нины Строкатой, Стефании Шабатуры, Ирины Стасив и мно¬гих, многих, многих, не известных дальше своих семей, сослуживцев и соседей.
Именно благодаря сплошной закрытости почти всего, что у нас происходит, когда и выплы-ли на Западе свидетельства Марченко, они показались там «преувеличением». И мало кто вду-мался в та¬кое, например, его показание, что режим царского Владимирского централа в совет-ское время по одно¬му лишь свету ухудшен в четыре раза (заложены окна до 1/4), а в другом и ещё холодней, и ещё жесточе, чем в четыре.
И уже привыкнув, что о нас всё равно никогда ничего не узнать, пренебрегает мир и самой явной открытой информацией: что в поразительной этой стране с самым передовым социаль-ным строем за полвека не было ни одной амнистии для политических! Когда наши сроки были 25 и 10, когда 8 лет у нас без улыбки считались «детским сроком», — знаменитая сталинская амнистия (7 июля 1945) отпускала политических... до 3 лет, то есть никого. И немногим более (до 5 лет) «ворошиловская» амнистия марта 1953, только наводнившая страну уголовниками. В сентябре 1955, отпуская Аденауэру немцев, отбывающих тюремные сроки в СССР, Хрущёв вы-нужден был амнистировать и тех, кто сотрудничал с немцами. Но инакомыслящим не было ам-нистии никогда за полстолетия! — кто укажет на планете другой пример государственного строя, столь уверенного в своей прочности? Любители сравнивать с Грецией пусть сравнивают.
Когда в конце 40-х годов мы были завалены 25-летними сроками, мы в газетах только и чи-тали о небывалых преследованиях в Греции. И сегодня многие высказывания западной печати и западных деятелей, даже наиболее чутких к угнетениям и преследованиям, происходящим на Востоке, для искусственного равновесия перед «левыми» кругами обязательно продолжаются оговоркой: «впрочем, как и в Греции, Испании, Турции... » И пока при¬страивается этот искус-ственный ряд как и, сочув¬ствие к нам теряет своё значение, свою глубину, даже оскорбляет нас, а сами сочувствователи не видят грозного предупреждения.
Осмелюсь выразить, что не как и! Осмелюсь за¬метить, что во всех тех странах насилие не дости¬гает уровня сегодняшних газовых камер, то есть тюремных психдомов. Что Греция не опоясана бе¬тонной стеной и электронными убивателями на гpaнице, и молодые греки не идут сотнями через смерт¬ную черту со слабой надеждой вырваться на свободу. И нигде восточнее Греции не может министр-изгнанник (Караманлис) напечатать в газетах свою антиправительст-венную программу. И в Турции не могут (как в Албании) расстрелять священника за то, что тот окрестил ребенка. И из Турции не бро¬саются в море по 100 человек в день (как китайцы под Гонконгом), чтобы между акул испытать жре¬бий «свобода или смерть». И в Испании не глушат радиопередач ни с Кубы, ни из Чили. И Португалия допустила иностранных корреспондентов расследо¬вать возникшие подозрения, какого приглашения на другом конце Европы эти коррес-понденты ни¬когда не получали, никогда не получат — и оста¬нутся вполне довольны, не по-смеют даже протестовать! — вот что самое типичное.
Первая черта по одной шкале может означать 10, а первая черта по другой шкале — 106, то есть миллион. И только ли неграмотностью наблюдателей или свёрнутостью их головы можно объяснить их вывод: «и там и здесь перейдена первая черта»?
Тщетно я пытался год назад в своей Нобелевской лекции сдержанно обратить внимание на эти две несравнимых шкалы оценки объёма и нравственного смысла событий. И что нельзя до-пустить считать «внутренними делами» события в странах, определяющих мировые судьбы.
Так же тщетно я указал там, что глушение западных передач на Востоке создаёт ситуацию накануне всеобщей катастрофы, сводит к нулю между¬народные договоры и гарантии, ибо они таким образом не существуют в сознании половины человечества, их поверхностный след мо-жет быть легко стёрт в течении нескольких дней или даже часов. Я полагал тогда, что также и угрожаемое положе¬ние автора лекции, произносимой не с укрепленной трибуны, а с тех самых скал, откуда рождаются и ползут мировые ледники, несколько увеличит вни¬мание развлечённо-го мира к его предупреждениям.
Я ошибся. Что сказано, что не сказано. И, может быть, так же бесполезно повторять это се-годня.
Чт? такое глушение радиопередач, нельзя объ¬яснить тем, кто не испытывал его на себе, не жил под ним годами. Это — ежедневные плевки в уши в в глаза, это оскорбление и унижение человека до робота, глушат ли способом «полной немоты» диа¬пазона, или способом «ржавой пилы», или пошлой музыкой. Это низведение взрослых до младенцев: глотай только пережё-ванное мамой. Даже самые благожелательные передачи во дни самых дружественных государ-ственных визитов глушатся так же сплошь: не должно быть ни малейших уклонений в оценке события, в оттенках, в акцентах, все долж¬ны воспринять и запомнить событие 100 %-но оди¬наково. А многие мировые факты и вообще не должны быть известны нашему населению. Мо-сква и Ленинград, парадоксально, стали самыми неинфор¬мированными столицами мира: жите-ли расспраши¬вают о новостях приезжих из сельских районов. Там для экономии (очень не бес-платно обходятся нашему населению эти услуги по заглушке) глушат слабей. Однако, по на-блюдению жителей разных мест, именно за последние месяцы глушение рас¬ширилось, захвати-ло новые районы, увеличилось в интенсивности. (Вспоминается судьба Сергея Ханженкова, от-сидевшего к 1973 году 7 лет за попыт¬ку — или даже только намерение — взорвать глу¬шитель в Минске. А ведь исходя из общечеловече¬ских забот нельзя понять этого «преступника» ина¬че как борца за всеобщий мир. )
Общую цель нынешнего зажима мысли в нашей стране можно было бы назвать китаизаци-ей, дости¬жением китайского идеала, — если б этот идеал не существовал прежде того у нас в 30-е годы, да вот упущен. В 30-е годы много ли знали на Западе о Михаиле Булгакове, Плато-нове, Флоренском? Так и в Китае сегодня есть тысячи инакомыслящих, есть тайные писатели и философы, но мир узн?ет о них лишь целой эпохою позже, лет через 50–100, и то лишь о тех немногих, кто сумеет сохранить своё творчество между неумолимыми жерновами. К этому идеалу и хотят нас вернуть сейчас.
Однако я уверенно заявляю, что в нашей стране вернуться к такому режиму уже невозмож-но.
Первая причина тому: международная инфор¬мация, всё-таки просачивание и влияние идей, фак¬тов и человеческих протестов. Надо понять, что Вос¬ток отнюдь не равнодушен к протестам западной общественности, наоборот, — он смертельно боится их — и только их! — но когда это слитный мощный голос сотен выдающихся лиц, общественного мнения целого континента, от чего может зашататься авто¬ритет передового строя. Когда же раздаются робкие единичные протесты безо всякой веры в успех и с обязательными реверансами «как, впрочем, и в Гре¬ции, Турции, Испании», то это вызывает только смех насильников. Когда расовый состав баскет-больной команды оказывается б?льшим мировым событием, чем ежедневные уколы узникам психтюрем, разрушающие мозг, — то чт? и можно испытать, кроме презрения, к эгоистиче-ской, недальновидной и без¬защитной цивилизации?
Перед светом всемирной огласки наша тюрьма отступает и прячется. Амальрику, расправа над ко¬торым была спланирована вдаль уже в 70-м году, сперва пришлось дать «бытовую» ста-тью и 3 года, чтобы оторвать от политических лагерей в Мордо¬вии, загнать на Колыму, а теперь из-за новой все¬мирной огласки опять ограничиться «всего лишь» тремя годами, было бы боль-ше.
Западный мир своей публичностью уже очень помог и спас многих наших гонимых. Но для себя он взял в этом неполный урок, не на той силе чув¬ства, чтоб и себе перенять, что наши го-нимые не только благодарны за защиту, но и дают высокий пример стойкости духа и жертвен-ности на самой черте смерти и под шприцем убийцы-психиатра.
И вот это — вторая и главная причина, почему я уверен, что китайский идеал уже недости-жим для нашей страны.
Несгибаемому генералу Григоренко надобится мужество несравненно большее, чем требуют поля сражений, когда он уже четыре года, в аду тюрем¬ной психбольницы, каждый день отвер-гает соблазн купить свободу от пыток ценою своих убеждений, принять неправоту за правоту.
Владимир Буковский, всю свою молодую жизнь перемалываемый попеременными мясоруб-ными ножами психиатрических тюрем, обычных тюрем и лагерей, не сломился, не предпочёл уже возможного существования на воле, но положил свою жизнь сознательной жертвой за дру-гих. В этом году он был привезен в Москву, и ему предложили: выйти на волю и уехать за гра-ницу, только до отъезда не заниматься политической деятельностью. Всего-то! — и он мог бес-препятственно ехать за границу поправлять своё здоровье. По нынешним западным стан¬дартам смелости, за свою свободу, за освобождение от мук можно платить и гораздо больше: иные аме¬риканские военнопленные считали возможным подписывать любые бумаги против своей страны, ставя свою драгоценную жизнь конечно выше убеждений. А вот Буковский счёл убеж-дения дороже жизни. Яркий урок его сверстникам на Западе, хотя скорее всего бесполезный. Буковский в ответ поставил усло¬вие: чтобы были выпущены из тюремно-психиатрических больниц все те, о ком он писал. Освобождение без всякой личной подлости оказалось ему не достаточным: он не хотел бежать, покидая в беде других. И отправлен в лагерь досиживать свои 12 лет.
Сходный выбор был весной этого года и перед Амальриком: мог и он подтвердить показа-ния Кра¬сина и Якира, и за это предлагали ему свободу. И он тоже отказался и был послан на Колыму за вторым сроком. И во всех случаях, о которых мы сегодня ещё не знаем подробно-стей, где пытки и муки скрываются от нас охраняемой «государствен¬ной тайной», — по одному тому, что человека не выпускают, не облегчают ему режима, мы можем с несомненностью су-дить: этот человек продолжает быть стойко верен своим убеждениям.
Сходный выбор нередко представляется и людям, живущим более обычной жизнью, не за-ключённым, но от того выбор не намного легче. Вот Горлов, ко¬торый застиг в моём садовом домике налётчиков из госбезопасности 2 года назад. В те минуты его не убили лишь благодаря его активному сопротив¬лению, собравшему людей. Но затем от него требо¬вали молчания, грозя прервать всю его служебную и научную карьеру, и было понятно, что это не пус¬тая угроза, что он жертвует и благополучием семьи, — и всё же он не поддался искушению смол¬чать — всего лишь только смолчать.
Вот эта линия жертвенных решений одиночек — свет для нашего будущего.
Всегда поражает эта психологическая особен¬ность человеческого существа: в благополучии и беспечности опасаться даже малых беспокойств на периферии своего существования, ста-раться не знать чужих (и будущих своих) страданий, уступать во многом, даже важном, душев-ном, центральном, — только бы продлить своё благополучие. И вдруг, подходя к последним рубежам, когда человек уже нищ, гол и лишён всего, что, кажется, украшает жизнь, — найти в себе твёрдость упереться на по¬следнем шаге, отдавая саму свою жизнь, но только не принцип!
Из-за первого свойства человечество не удерживалось ни на одном из достигнутых плоско-горий. Благодаря второму — выбиралось изо всех бездн.
Конечно, не худо бы: ещё находясь на плоскогорьи, предвидеть это своё будущее низверже-ние и цену будущей расплаты и проявить стойкость и мужество несколько ранее критического срока, пожертвовать меньшим, но раньше.
Нельзя согласиться, что гибельный ход истории непоправим и на самую могущественную в мире Силу не может воздействовать уверенный в себе Дух.
Из опыта последних поколений мне кажется совершенно доказанным, что только непре-клонность человеческого духа, крепко ставшего на подвижной черте наступающего насилия и в готовности к жертве и смерти заявившего «ни шагу дальше!», — только эта непреклонность духа и есть подлинная защита частного мира, всеобщего мира и всего человечества.
Из интервью агентству «Ассошиэйтед пресс» и газете «Монд» (23 августа 1973). — Интервью взяли аме-рика¬нец Фрэнк Крепо и француз Ален Жакоб — в Москве, в прослушиваемой квартире в Козицком переулке, от¬чего б?льшая часть ответов была представлена письменно. Во Франции интервью было задержано министерством иностранных дел, затем всё же помещено в «Monde», 29.8.1973, — но в сильно изрезанном виде; тогда же на¬печатано по-английски (в обширных выдержках) — в «Times» и «Daily Telegraph», 29.8.1973. Первая публи¬кация по-русски — в журнале «Посев», январь 1974 (но текст неполный и не вполне точный); полный русский текст впервые — в книге «Бодался телёнок с дубом» (Париж: YMCA-press, 1975). В России впервые напечата¬но в «ЛГ–Досье», январь 1990; затем — в «Новом мире», 1991, № 8. Здесь приводится б?льшая часть ин¬тервью, за исключе-нием вопросов частного характера.

Солженицын А. И.
С 60
Публицистика: В 3 т. Т. 2. — Ярославль: Верх.-Волж. кн. изд-во, 1996. — Т. 2: Обществен-ные заявления, письма, интервью. — 1996.
С. 46-59.




URL этой страницы: https://solzhenicyn.ru/modules/pages/Obwestvennaya_zhizn/Intervyu/IZ_INTERVYU_agentstvu_Assoshiejted_press_i_gazete_Mond.html
просмотрено раз: 1267