Добро пожаловать к Солженицыну


Глава 4. Ссылка народов

Дата:  25.8.08 | Раздел: Архипелаг Гулаг (том 3)


Глава 4. Ссылка народов

Историки могут нас поправить, но средняя наша человеческая память не удержала ни от XIX-го, ни от XVIII-го, ни от XVII-го века массовой насильственной пересылки народов. Были колониальные покорения - на

океанских островах, в Африке, в Азии, на Кавказе, победители приобретали

власть над коренным населением, но как-то не приходило в неразвитые головы

колонизаторов разлучить это население с его исконной землёю, с его

прадедовскими домами. Может быть только вывоз негров для американских

плантаций даёт нам некоторое подобие и предшествие, но там не было зрелой

государственной системы: там лишь были отдельные христиане-работорговцы, в

чьей груди взревела огнем внезапно обнажившаяся выгода, и они ринулись

каждый для себя вылавливать, обманывать и покупать негров по одиночке и по

десяткам.

Нужно было наступить надежде цивилизованного человечества - XX веку, и нужно было на основе Единственно-Верного Учения высочайше развиться Национальному вопросу, чтобы высший в этом вопросе специалист взял патент на поголовное искоренение народов путём их высылки в сорок восемь, в двадцать четыре и даже в полтора часа.

Конечно, это не так сразу прояснилось и ему Самому. Один раз он неосторожно высказался даже: "Не бывало и не может быть случая, чтобы кто-либо мог стать в СССР объектом преследования из-за его национального происхождения".1 В 20-е годы все эти национальные языки поощрялись, Крыму так и долдонили, что он - татарский, татарский, и даже был арабский

алфавит, и надписи все по-татарски.

А оказалось - ошибка...

Даже пропрессовав великую мужицкую ссылку, не сразу мог понять Великий Рулевой, как это удобно перенесётся на нации. И опыт державного брата Гитлера по выкорчёвыванию евреев и цыган уже был поздний, уже после начала второй мировой войны, а Сталин-батюшка задумался над этой проблемою раньше.

Кроме только Мужичьей Чумы и до самой высылки народов наша советская ссылка, хотя и ворочала кое-какими сотнями тысяч, но не шла в сравнение с лагерями, не была столь славна и обильна, чтобы пробороздился в ней ход Истории. Были ссыльно-поселенцы (по суду), были административно-ссыльные (без суда), но и те и другие - всё счётные единицы, со своими фамилиями,

годами рождения, статьями обвинения, фотокарточками анфас и в профиль, и

только мудротерпеливые, нисколько не брезгливые Органы умели из песчинок

свить верёвку, из этих разваленных семей - монолиты ссыльных районов.

Но насколько же возвысилось и ускорилось дело ссылания, когда погнали на высылку спецпереселенцев! Два первых термина были от царя, этот -

советский кровный. Разве не с этой приставочки спец начинаются наши

излюбленные сокровеннейшие слова (спецотдел, спецзадание, спецсвязь,

спецпаёк, спецсанаторий)? В год Великого Перелома обозначили

спецпереселенцами "раскулаченных" - и это куда верней, гибче получилось,

без повода обжаловать, потому что "раскулачивали" не одних кулаков, а уж

"спецпереселенец" - не выкусишь!

И вот указал Великий Отец применять это слово к ссылаемым нациям.

Не сразу далось и Ему открытие. Первый опыт был весьма осторожен: в 1937 году сколько-то десятков тысяч подозрительных этих корейцев - какое

доверие этим черномазым косоглазым перед Халхин-Голом, перед лицом японского

империализма? - были тихо и быстро, от трясущихся стариков до блеющих

младенцев, с долею нищенского скарба переброшены с Дальнего Востока в

Казахстан. Так быстро, что первую зиму прожили они в саманных домах без окон (где же стекол набраться!). И так тихо, что никто, кроме смежных казахов, о том переселении не узнал, и ни один сущий язык в стране о том не пролепетал, и ни один заграничный корреспондент не пикнул. (Вот для чего вся печать должна быть в руках пролетариата.)

Понравилось. Запомнилось. И в 1940 году тот же способ применили в окрестностях колыбельного града Ленинграда. Но не ночью и не под перевешенными штыками брали ссылаемых, а называлось это - "торжественные

проводы" в Карело-Финскую (только что завоёванную) республику. В зените дня,

под трепетанье красных флагов и под медь оркестров, отправляли осваивать

новые родные земли приленинградских финнов и эстонцев. Отвезя же их

несколько поглуше (о судьбе партии в 600 человек рассказывает В. А. М.),

отобрали у всех паспорта, оцепили конвоем и повезли дальше телячьим красным

эшелоном, потом баржей. С пристани назначения в глубине Карелии стали их

рассылать "на укрепление колхозов". И торжественно провоженные и вполне

свободные граждане - подчинились. И только 26 бунтарей, среди них

рассказчик, ехать отказались, больше того - не сдали паспортов! "Будут

жертвы!" - предупредил их приехавший представитель советской власти -

Совнаркома Карело-Финской ССР. "Из пулемётов будете стрелять?" - крикнули ему. Вот неразумцы, зачем же из пулемётов? Ведь сидели они в оцеплении,

кучкой, и тут единственного ствола было бы достаточно (и никто б об этих двадцати шести финнах поэм не сложил). Но странная мягкотелость, нерасторопность или нераспорядительность помешала этой благорассудной мере. Пытались их разделить, вызывали к оперу по одному - все 26 вместе ходили по

вызову. И упорная бессмысленная их отвага взяла верх! - паспорта им оставили и оцепление сняли. Так они удержались пасть до колхозников или до

ссыльных. Но случай - исключительный, а масса-то паспорта сдала.

Всё это были пробы. Лишь в июле 1941 года пришла пора испытать метод в развороте: надо было автономную и, конечно, изменническую республику Немцев Поволжья (с её столицами Энгельс и Марксштадт) выскребнуть и вышвырнуть в несколько суток куда-нибудь подальше на восток. Здесь первый раз был применен в чистоте динамичный метод ссылки целых народов, и насколько же легче, и насколько же плодотворней оказалось пользоваться единым ключом -

пунктом о национальности - вместо всех этих следственных дел и именных

постановлений на каждого. И кого прихватывали из немцев в других частях

России (а подбирали их всех), то не надо было местному НКВД высшего образования, чтоб разобраться: враг или не враг? Раз фамилия немецкая -

значит, хватай.

Система была опробована, отлажена и отныне будет с неумолимостью цапать всякую указанную назначенную обречённую предательскую нацию, и каждый раз всё проворнее: чеченов; ингушей; карачаевцев; балкар; калмыков; курдов; крымских татар; наконец, кавказских греков. Система тем особенно динамичная, что объявляется народу решение Отца Народов не в форме болтливого судебного процесса, а в форме боевой операции современной мотопехоты: вооружённые дивизии входят ночью в расположение обречённого народа и занимают ключевые позиции. Преступная нация просыпается и видит кольцо пулемётов и автоматов вокруг каждого селения. И даётся 12 часов (но это слишком много, простаивают колёса мотопехоты, и в Крыму уже - только 2 и даже полтора часа), чтобы

каждый взял то, что способен унести в руках. И тут же сажается каждый, как

арестант, ноги поджав, в кузов грузовика (старухи, матери с грудными -

садись, команда была!) - и грузовики под охраной идут на станцию железной

дороги. А там телячьи эшелоны до места. А там, может быть, - еще (по реке

Унже крымские татары, как раз для них эти северные болота) сами, как бурлаки, потянут бечевою плоты против течения на 150-200 километров в дикий лес (выше Кологрива), а на плотах будут лежать недвижные седобородые старики.

Наверно, с воздуха, с высоких гор это выглядело величественно: зажужжал моторами единовременно весь Крымский (только что освобожденный, апрель 1944 г.) полуостров, и сотни змей-автоколонн поползли, поползли по его прямым и кручёным дорогам. Как раз доцветали деревья. Татарки тащили из теплиц на огороды рассаду сладкого лука. Начиналась посадка табака. (И на том кончилась. И на много лет потом исчез табак из Крыма.) Автоколонны не подходили к самым селениям, они были на узлах дорог, аулы же оцеплялись спецотрядами. Было ведено давать на сборы полтора часа, но инструктора сокращали и до 40 минут - чтобы справиться пободрей, не опоздать к пункту

сбора - и чтоб в самом ауле богаче было разбросано для остающейся от

спецотряда зондер-команды. Заядлые аулы, вроде Озенбаша близ Биюк-озера,

приходилось начисто сжигать. Автоколонны везли татар на станции, а уже там,

в эшелонах, ждали еще и сутками, стонали, пели жалостные песни прощания.2

Стройная однообразность! - вот преимущество ссылать сразу нациями! Никаких частных случаев! Никаких исключений, личных протестов! Все едут

покорно, потому что: и ты, и он, и я. Едут не только все возрасты и оба

пола: едут и те, кто во чреве - и они уже сосланы тем же Указом! Едут и те,

кто еще не зачат: ибо суждено им быть зачатым под дланью того же Указа, и от

самого дня рождения, вопреки устаревшей надоевшей статье 35-й УК ("ссылка не

может применяться к лицам, моложе 16 лет"), едва только высунув голову на

свет - они уже будут спецпереселенцы, уже будут сосланы навечно. А

совершеннолетие их, их 16-летний возраст, только тем будет ознаменован, что

они начнут ходить отмечаться в комендатуру.

И то, что' осталось за спиною - распахнутые, еще неостывшие дома, и разворошенное имущество, весь быт, налаженный в десять и в двадцать

поколений, - тоже единообразно достаётся оперативникам карающих органов, а

что - государству, а что - соседям из более счастливых наций, и никто не

напишет жалобы о корове, о мебели, о посуде.

И тем последним еще довышено и дотянуто единообразие, что не щадит секретный Указ ни даже членов коммунистической партии из рядов этих негодных наций. Значит, и партбилетов проверять не надо, еще одно облегчение! А коммунистов в новой ссылке обязать тянуть в два плеча - и всем кругом будет

хорошо.3

Трещину в единообразии давали только смешанные браки (недаром наше социалистическое государство всегда против них). При ссылке немцев и потом греков таких супругов не высылали. Но очень это вносило большую путаницу и оставляло в местах, как будто очищенных, очаги заразы. (Как те старые гречанки, которые возвращались к детям умирать.)

Куда же ссылали нации? Охотно и много - в Казахстан, и тут вместе с обычными ссыльными они составили добрую половину республики, так что с

успехом её можно было теперь называть Казэкстан. Но не обделены были и

Средняя Азия, и Сибирь (множество калмыков вымерло на Енисее), Северный Урал и Север Европейской части.

Считать или не считать ссылкою народов высылку прибалтийцев? Формальным условиям она не удовлетворяет: ссылали не всех подчистую, народы как будто остались на месте (слишком близко к Европе, а то ведь как хотелось!). Как будто остались, но прорежены по первому разряду.

Их чистить начали рано: еще в 1940 году, сразу, как только вошли туда наши войска, и еще прежде, чем обрадованные эти народы единодушно проголосовали за вступление в Советский Союз. Изъятие началось с офицеров. Надо представить себе, чем было для этих молодых государств их первое (и последнее) поколение собственных офицеров: это были не чванные бароны-лоботрясы, а сама серьёзность, ответственность и энергия нации. Еще гимназистами в снегах под Нарвой они учились как неокрепшей своей грудью отстоять неокрепшую родину. Теперь этот сгущенный опыт и энергию срезали одним взмахом косы, это было важнейшим приготовлением к плебисциту. Да это испытанный был рецепт - разве не то же делалось когда-то и в коренном

Союзе? Тихо и поспешно уничтожить тех, кто может возглавить сопротивление, еще тех, кто может возбуждать мыслями, речами, книгами - и как будто народ

весь на месте, а уже и нет народа. Мёртвый зуб снаружи первое время вполне похож на живой.

Но в 1940-м году для Прибалтики это не ссылка была, это были лагеря, а для кого-то - расстрелы в каменных тюремных дворах. И в 1941-м году,

отступая, хватали, сколько могли людей состоятельных, значительных,

заметных. увозили, угоняли их с собой как дорогие трофеи, а потом сбрасывали

как навоз, на коченелую землю Архипелага (брали непременно ночами, 100 кг

багажа на всю семью и глав семей уже при посадке отделяли для тюрьмы и

уничтожения). Всю войну затем (по ленинградскому радио) угрожали Прибалтике

беспощадностью и местью. В 1944-м, вернувшись, угрозы исполнили, сажали

обильно и густо. Но и это еще не была массовая народная ссылка.

Главная ссылка прибалтийцев разразилась в 1948-м году (непокорные литовцы), в 1949-м (все три нации) и в 1951-м (еще раз литовцы). В эти же совпадающие годы скребли и Западную Украину, и тоже последняя высылка произошла там в 1951-м году.

Кого-то готовился Генералиссимус ссылать в 1953-м году? Евреев ли? Кроме них кого? То ли всю Правобережную Украину? Этого великого замысла мы никогда не узнаем. Я подозреваю, например, что была у Сталина неутолённая жажда сослать всю Финляндию в прикитайские пустыни - но не удалось это ему

ни в 1940-м, ни в 1947-м (попытка переворота Лейно). Приискал бы он местечко

за Уралом хоть и сербам, хоть и пелопонесским грекам.

Если бы этот Четвёртый Столп Передового Учения продержался б еще лет десять - не узнали бы мы этнической карты Евразии, произошло бы великое

Противопереселение народов.

Сколько сослано было наций - столько и эпосов напишут когда-нибудь -

о разлуке с родной землёй и о сибирском уничтожении. Им самим только и

прочувствовать всё прожитое, а не нам пересказывать, не нам дорогу

перебегать.

Но чтобы признал читатель, что та же это страна ссылки, уже наведанная ему, то же грязнилище при том же Архипелаге, - проследим немного за

высылкою прибалтов.

Высылка прибалтов происходила не только не насилием над верховной народной волей, но исключительно в исполнение её. В каждой из трёх республик состоялось свободное постановление своего Совета Министров (в Эстонии - 25

ноября 1948 года) о высылке определённых разрядов своих соотечественников в

чужую дальнюю Сибирь - и притом н_а_в_е_ч_н_о, чтоб на родную землю они

никогда более не вернулись. (Здесь отчётливо видна и независимость

прибалтийских правительств и та крайность раздражения, до которого их довели

негодные никчёмные соотечественники.) Разряды эти были вот какие: а) семьи

уже осуждённых (мало было, что отцы доходят в лагерях, надо было всё семя их

вытравить); б) зажиточные крестьяне (это очень ускоряло уже назревшую в

Прибалтике коллективизацию) и все члены их семей (рижских студентов брали в

ту же ночь, когда и их родителей с хутора); в) люди заметные и важные сами

по себе, но проскочившие как-то гребешки 1940-го, 41-го и 44-го годов; г)

просто враждебно настроенные, не успевшие бежать в Скандинавию или лично

неприятные местным активистам семьи.

Постановление это, чтобы не нанести ущерба достоинству нашей общей большой Родины, и не доставить радости западным врагам, не было опубликовано в газетах, не было оглашено в республиках, да и самим ссылаемым не объявлялось при высылке, а лишь по прибытию на место, в сибирских комендатурах.

Организация высылки настолько поднялась за минувшие годы от времён корейских и даже крымско-татарских, ценный опыт настолько был обобщён и усвоен, что счёт не шёл уже ни на сутки, ни на часы, а всего на минуты. Установлено и проверено было, что вполне достаточно двадцати-тридцати минут от первого ночного стука в дверь до переступа последнего хозяйкиного каблука через родной порог - в ночную тьму и на грузовик. За эти минуты разбуженная

семья успевала одеться, усвоить, что она ссылается навечно; подписать

бумажку об отказе от всяких имущественных претензий, собрать своих старух и

детей, собрать узелки и по команде выйти. (Никакого беспорядка с оставшимся

имуществом не было. После ухода конвоя приходили представители Финотдела и

составляли конфискационный список, по которому имущество потом продавалось в

пользу государства через комиссионные магазины. Мы не имеем права их

упрекнуть, что при этом они совали что-то себе за пазуху или грузили "по

левой". Это не очень было и нужно, достаточно было еще одну квитанцию

выписать из комиссионного, и любой представитель народной власти мог везти

приобретённую за бесценок вещь к себе домой вполне законно.)

Что можно было за эти 20-30 минут сообразить? Как определить и выбрать самое нужное? Лейтенант, ссылавший одну семью (бабушку 75 лет, мать 50-ти, дочь 18-ти и сына 20-ти), посоветовал: "швейную машину обязательно возьмите!" Пойди догадайся! Этой швейной машиной только и кормилась потом семья.4

Впрочем, эта быстрота высылки иногда шла на пользу и обречённым. Вихрь!

- пронёсся и нет его. От самого лучшего веника остаются же промётины. Кто из женщин сумел продержаться суток трое, дома не ночевал - приходил теперь в Финотдел, просил распечатать квартиру, и что ж? - распечатывали. Чёрт с тобой, живи до следующего Указа.

В тех малых телячьих товарных вагонах, в которых полагается перевозить 8 лошадей или 32 солдата или 40 заключённых, ссылаемых таллинцев везли по 50 и больше. По спеху вагонов не оборудовали, и не сразу разрешили прорубить дыру. Параша - старое ведро, тотчас была переполнена, изливалась и

заплескивала вещи. Двуногих млекопитающих, с первой минуты их заставили

забыть, что женщины и мужчины - разное суть. Полтора дня они были заперты

без воды и без еды, умер ребёнок. (А ведь всё это мы уже читали недавно,

правда? Две главы назад, 20 лет назад - а всё то же...) Долго стояли на

станции Юлемисте, а снаружи бегали и стучали в вагоны, спрашивали имена,

тщетно пытались передать кому-то продукты и вещи. Но тех отгоняли. А

запертые голодали. А неодетых ждала Сибирь.

В пути стали выдавать им хлеб, на некоторых станциях - супы. Путь у всех эшелонов был дальний: в Новосибирскую, Иркутскую область, в

Красноярский край. В один Барабинск прибыло 52 вагона эстонцев. Четырнадцать суток ехали до Ачинска.

Что' поддерживать может людей в этом отчаянном пути? Та надежда, которую приносит не вера, а ненависть: "Скоро и_м конец! В этом году будет война, и осенью обратно поедем".

Никому благополучному ни в западном, ни в восточном мире не понять, не разделить, может быть и не простить этого тогдашнего настроения за решётками. Я писал уже, что и мы так верили, и мы так жаждали в те годы - в

49-м, в 50-м. В те годы всхлестнулась неправедность этого строя, этих двадцатипятилетних сроков, этих повторных возвратов на Архипелаг - до

некоей высшей взрывной, уже до явности нетерпимой, уже охранниками незащитимой точки. (Да скажем общо: если режим безнравственен - свободен

подданный от всяких обязательств перед ним.) Какую же искалеченную жизнь надо устроить, чтобы тысячи тысяч в камерах, в воронках и в вагонах взмолились об истребительной атомной войне как о единственном выходе?!..

А не плакал - никто. Ненависть сушит слёзы.

Еще вот о чём думали в дороге эстонцы: как встретит их сибирский народ? В 40-м году сибиряки обдирали присланных прибалтов, выжимали с них вещи, за шубу давали полведра картошки. (Да ведь по тогдашней нашей раздетости прибалты действительно выглядели буржуями...)

Сейчас, в 49-м, наговорено было в Сибири, что везут к ним отъявленное кулачество. Но замученным и ободранным вываливали это кулачество из вагонов. На санитарном осмотре русские сестры удивлялись, как эти женщины худы и обтрёпаны, и тряпки чистой нет у них для ребёнка. Приехавших разослали по обезлюдевшим колхозам, - и там, от начальства таясь, носили им сибирские

колхозницы, чем были богаты: кто по пол-литра молочка, кто лепёшек

свекольных или из очень дурной муки.

И вот теперь - эстонки плакали.

Но еще был, разумеется, комсомольский актив. Эти так и приняли к сердцу, что вот приехало фашистское отребье ("вас всех потопить!" -

восклицали они), и еще работать не хотят, неблагодарные, для той страны,

которая освободила их от буржуазного рабства. Эти комсомольцы стали

надзирателями над ссыльными, над их работою. И еще были предупреждены: по

первому выстрелу организовывать облаву.

На станции Ачинск произошла весёлая путаница: начальство Бирилюсского района купило у конвоя 10 вагонов ссыльных, полтысячи человек, для своих колхозов на р. Чулым и проворно перекинуло их на 150 км к северу от Ачинска. А назначены они были (но не знали, конечно, об этом) Саралинскому рудоуправлению в Хакассию. Те ждали своего контингента, а контингент был вытрясен в колхозы, получившие в прошлом году по 200 граммов зерна на трудодень. К этой весне не оставалось у них ни хлеба, ни картошки, и стоял над сёлами вой от мычавших коров, коровы как дикие кидались на полусгнившую солому. Итак, совсем не по злобности и не по зажиму ссыльных выдал колхоз новоприбывшим по одному килограмму муки на человека в неделю - это был

вполне достойный аванс, почти равный всему будущему заработку! Ахнули

эстонцы после своей Эстонии... (Правда, в посёлке Полевой близ них стояли

большие амбары, полные зерна: оно накоплялось там год за годом из-за того,

что не управлялись вывозить. Но тот хлеб был уже государственный, он уже за

колхозом не числился. Мёр народ кругом, но хлеба из тех амбаров ему не

выдавали: он был государственный. Председатель колхоза Пашков как-то выдал

самовольно по пять килограммов на каждого еще живого колхозника - и за то

получил лагерный срок. Хлеб тот был государственный, а дела - колхозные, и

не в этой книге их обсуждать.)

На этом Чулыме месяца три колотились эстонцы, с изумлением осваивая новый закон: или воруй или умирай! И уж думали, что навечно - как вдруг

выдернули всех и погнали в Саралинский район Хакассии (это хозяева нашли

свой контингент). Хакассцев самих там было неприметно, а каждый посёлок -

ссыльный, а в каждом посёлке комендатура. Всюду золотые рудники, и бурение,

и силикоз. (Да обширные пространства были не столько Хакассия или

Красноярский край, сколько трест ХакЗолото или Енисейстрой, и принадлежали они не райсоветам и не райкомам партии, а генералам войск МВД, секретари же райкомов гнулись перед райкомендантами.)

Но еще не горе было тем, кого посылали просто на рудники. Горе было тем, кого силком зачисляли в "старательские артели". Старатели! - это так

заманчиво звучит, слово поблескивает лёгкой золотой пылью. Однако, в нашей

стране умеют исказить любое земное понятие. В "артели" эти загоняли

спецпереселенцев, ибо не смеют возражать. Их посылали на разработку шахт,

покинутых государством за невыгодностью. В этих шахтах не было уже охраны

безопасности, и постоянно лила вода, как от сильного дождя. Там невозможно

было оправдать свой труд и заработать сносно; просто эти умирающие люди

посылались вылизывать остатки золота, которое государству было жаль

покинуть. Артели подчинялись "старательскому сектору" рудоуправления,

которое знало только - спустить план и спросить план, и никаких других

обязанностей. "Свобода" артелей была не от государства, а от

государственного законодательства: им не положен был оплачиваемый отпуск, не

обязательно воскресенье (как уже полным зэкам), мог быть объявлен

"стахановский месячник" безо всяких воскресений. А государственное

оставалось: за невыход на работу - суд. Раз в два месяца к ним приезжал

нарсуд и многих осуждал к 25% принудработ, причин всегда хватало.

Зарабатывали эти "старатели" в месяц 3-4 "золотых" рубля (150-200 сталинских).

На некоторых рудниках под Копьёвым ссыльные получали зарплату не деньгами, а бонами: в самом деле, зачем им общесоюзные деньги, если передвигаться они всё равно не могут, а в рудничной лавке им продадут и за боны?

В этой книге уже развёрнуто было подробное сравнение заключённых с крепостными крестьянами. Вспомним, однако, из истории России, что самым тяжким было крепостное состояние не крестьян, а заводских рабочих. Эти боны для покупки только в рудничной лавке надвигают на нас наплывом алтайские прииски и заводы. Их приписное население в XVIII и XIX веке совершало нарочно преступления, чтобы только попасть на каторгу и вести более лёгкую жизнь. На алтайских золотых приисках и в конце прошлого века "рабочие не имели права отказаться от работы даже в воскресенье" (!), платили штрафы (сравни принудработы), и еще там были лавочки с недоброкачественными продуктами, спаиванием и обвесом. "Эти лавочки, а не плохо поставленная золотодобыча были главным источником доходов" золотопромышленников5, или, читай - треста.

Да что это уж так всё неоригинально на Архипелаге?..

В 1952 году маленькая хрупкая X. С. не пошла в сильный мороз на работу потому, что у нее не было валенок. За это начальник деревообрабатывающей артели отправил её на 3 месяца на лесоповал - без валенок же. - Она же в

месяцы перед родами просила дать ей легче работу, не брёвна подтаскивать, ей

ответили: не хочешь - увольняйся. А тёмная врачиха на месяц ошиблась в

сроках её беременности и отпустила в декретный за два-три дня до родов. Там,

в тайге МВД, много не поспоришь.

Но и это всё еще не было подлинным провалом жизни. Провал жизни узнавали только те спецпереселенцы, кого посылали в колхозы. Спорят некоторые теперь (и не вздорно): вообще колхоз легче ли лагеря? Ответим: а если колхоз и лагерь - да соединить вместе? Вот это и было положение

спецпереселенца в колхозе. От колхоза то, что пайки нет - только в посевную

дают семисотку хлеба, и то из зерна полусгнившего, с песком, земляного цвета

(должно быть, в амбарах полы подметали). От лагеря то, что сажают в КПЗ:

пожалуется бригадир на своего ссыльного бригадника в правление, а правление

звонит в комендатуру, а комендатура сажает. А уж от кого заработки - концов

не сведёшь: за первый год работы в колхозе получила Мария Сумберг на

трудодень по двадцати граммов зерна (птичка Божья при дороге напрыгает

больше!) и по 15 сталинских копеек (хрущёвских-полторы). За заработок

целого года они купила себе... алюминиевый таз.

Так на что' ж они жили?! А - на посылки из Прибалтики. Ведь народ их сослали - не весь.

А кто ж калмыкам посылки присылал? Крымским татарам?..

Пройдите по могилам, спросите.

Всё тем же ли решением родного прибалтийского Совета Министров или уж сибирской принципиальностью, применялось к прибалтийским спецпереселенцам до 1953 года, пока Отца не стало, спецуказание: никаких работ, кроме тяжёлых! только кайло, лопата и пила! "Вы здесь должны научиться стать людьми!" И если производство ставило кого выше, комендатура вмешивалась и сама снимала на общие. Даже не разрешали спецпереселенцам копать садовую землю при доме отдыха рудоуправления - чтоб не оскорбить стахановцев, отдыхающих там. Даже

с поста телятницы комендант согнал М. Сумберг: "вас не на дачу прислали,

идите сено метать!" Еле-еле отбил её председатель. (Она спасла ему телят от

бруцеллёза. Она полюбила сибирскую скотину, находя её добрее эстонской, и не

привыкшие к ласке коровы лизали ей руки.)

Вот понадобилось срочно грузить зерно на баржу - и спецпереселенцы бесплатно и безнаградно работают 36 часов подряд (р. Чулым). За эти полтора

суток - два перерыва на еду по 20 минут и один раз отдых 3 часа. "Не будете

- сошлём дальше на север!" Упал старик под мешком - комсомольцы-надсмотрщики пинают его ногами.

Отметка - еженедельно. До комендатуры - несколько километров? старухе

- 80 лет? Берите лошадь и привозите! - При каждой отметке каждому напоминается: побег - 20 лет каторжных работ.

Рядом - комната оперуполномоченного. И туда вызывают. Там поманят лучшей работой. И угрозят выслать дочь единственную - за Полярный Круг, от семьи отдельно.

А - чего они не могут? На каком чуре когда их рука останавливалась совестью?..

Вот задания: следить за такими-то. Собирать материалы для посадки такого-то.

При входе в избу любого комендантского сержанта все спецпереселенцы, даже пожилые женщины, должны встать и не садиться без разрешения.

... Да не понял ли нас читатель так, что спецпереселенцы были лишены гражданских прав?..

О, нет, нет! Все гражданские права за ними полностью сохранялись! У них не отбирались паспорта. Они не были лишены участия во всеобщем, равном, тайном и прямом голосовании. Этот миг высокий, светлый - из нескольких

кандидатов вычеркнуть всех, кроме своего избранника - за ними был свято

сохранён. И подписываться на заём им тоже не было запрещено (вспомним

мучения коммуниста Дьякова в лагере!). Когда вольные колхозники, бурча и

отбраниваясь, еле давали по 50 рублей, с эстонцев выжимали по 400: "Вы -

богатые. Кто не подпишется - не будем посылок передавать. Сошлём еще дальше

на север."

И - сошлют, а почему бы нет?..

О, как томительно! Опять и опять одно и то же. Да ведь кажется, эту часть мы начали с чего-то нового: не лагерь, но ссылка. Да ведь кажется эту главу мы начали с чего-то свежего: не адм. ссыльные, но спецпереселенцы.

А пришло всё к тому ж.

И надо ли, и сколько надо теперь еще, и еще, и еще рассказывать о других, об иных, об инаких ссыльных районах? Не о тех местах? Не о тех годах? Нациях не тех.

А кех же?..

Впереслойку расселённые, друг другу хорошо видимые, выявляли нации свои черты, образ жизни, вкусы, склонности.

Среди всех отменно трудолюбивы были немцы. Всех бесповоротнее они отрубили свою прошлую жизнь (да и что за родина у них была на Волге или на Маныче?). Как когда-то в щедроносные екатерининские наделы, так теперь вросли они в бесплодные суровые сталинские, отдались новой ссыльной земле как своей окончательной. Они стали устраиваться не до первой амнистии, не до первой царской милости, а - навсегда. Сосланные в 41-м году наголе, но

рачительные и неутомимые, они не упали духом, а принялись и здесь так же

методично, разумно трудиться. Где на земле такая пустыня, которую немцы не

могли бы превратить в цветущий край? Не зря говорили в прежней России: немец

что верба, куда ни ткни, тут и принялся. На шахтах ли, в МТС, в совхозах не

могли начальники нахвалиться немцами - лучших работников у них не было. К

50-м годам у немцев были - среди остальных ссыльных, а часто и местных - самые прочные, просторные и чистые дома; самые крупные свиньи; самые

молочные коровы. А дочери их росли завидными невестами не только по достатку родителей, но - среди распущенности прилагерного мира - по чистоте и строгости нравов.

Горячо схватились за работу и греки. Мечты о Кубани они, правда, не оставляли, но и здесь спины не щадили. Жили они поскученнее, чем немцы, но по огородам и по коровам нагнали их быстро. На казахстанских базарчиках лучший творог, и масло, и овощи были у греков.

В Казахстане еще больше преуспели корейцы - но они были и сосланы раньше, а к 50-м годам уже порядочно раскрепощены: уже не отмечались,

свободно ездили из области в область и только за пределы республики не

могли. Они преуспевали не в достатке дворов и домов (и те и другие были у

них неуютны и даже первобытны, пока молодёжь не перешла на европейский лад).

Но, очень способные к учению, они быстро заполнили учебные заведения

Казахстана (уже в годы войны им не мешали в этом) и стали главным клином

образованного слоя республики.

Другие нации, тая мечту возврата, раздваивались в своих намерениях, в своей жизни. Однако, в общем подчинились режиму и не доставляли больших забот комендантской власти.

Калмыки - не стояли, вымирали тоскливо. (Впрочем, я их не наблюдал).

Но была одна нация, которая совсем не поддалась психологии покорности

- не одиночки, не бунтари, а вся нация целиком. Это - чечены.

Мы уже видели, как они относились к лагерным беглецам. Как одни они изо всей джезказганской ссылки пытались поддержать кенгирское восстание.

Я бы сказал, что изо всех спецпереселенцев единственные чечены проявили себя з_э_к_а_м_и по духу. После того как их однажды предательски сдёрнули с места, они уже больше ни во что не верили. Они построили себе сакли -

низкие, тёмные, жалкие, такие, что хоть пинком ноги их, кажется, разваливай.

И такое же было всё их ссыльное хозяйство - на один этот день, этот месяц, этот год, безо всякого скопа, запаса, дальнего умысла. Они ели, пили,

молодые еще и одевались. Проходили годы - и так же ничего у них не было, как и в начале. Никакие чечены нигде не пытались угодить или понравиться

начальству - но всегда горды перед ним и даже открыто враждебны. Презирая законы всеобуча и те школьные государственные науки, они не пускали в школу

своих девочек, чтобы не испортить там, да и мальчиков не всех. Женщин своих они не посылали в колхоз. И сами на колхозных полях не горбили. Больше всего они старались устроиться шофёрами: ухаживать за мотором - не унизительно, в постоянном движении автомобиля они находили насыщение своей джигитской страсти, в шофёрских возможностях - своей страсти воровской. Впрочем, эту последнюю страсть они удовлетворяли и непосредственно. Они принесли в мирный честный дремавший Казахстан понятие: "украли", "обчистили". Они могли угнать скот, обворовать дом, а иногда и просто отнять силою. Местных жителей и тех ссыльных, что так легко подчинились начальству, они расценивали почти как ту же породу. Они уважали только бунтарей.

И вот диво - все их боялись. Никто не мог помешать им так жить. И власть, уже тридцать лет владевшая этой страной, не могла их заставить

уважать свои законы.

Как же это получилось? Вот случай, в котором, может быть, собралось объяснение. В Кок-Терекской школе учился при мне в 9-м классе юноша-чечен Абдул Худаев. Он не вызывал тёплых чувств да и не старался их вызвать, как бы опасался унизиться до того, чтобы быть приятным, а всегда подчёркнуто сух, очень горд да и жесток. Но нельзя было не оценить его ясный отчётливый ум. В математике, в физике он никогда не останавливался на том уровне, что его товарищи, а всегда шёл вглубь и задавал вопросы, идущие от неутомимого поиска сути. Как и все дети поселенцев, он неизбежно охвачен был в школе так называемой общественностью, то есть сперва пионерской организацией, потом комсомольской, учкомами, стенгазетами, воспитанием, беседами - той духовной

платой за обучение, которую так нехотя платили чечены.

Жил Абдул со старухой-матерью. Никого из близких родственников у них не уцелело, еще существовал только старший брат Абдула, давно изблатнённый, не первый раз уже в лагере за воровство и убийство, но всякий раз ускоренно выходя оттуда то по амнистии, то по зачётам. Как-то однажды явился он в Кок-Терек, два дня пил без просыпу, повздорил с каким-то местным чеченом, схватил нож и бросился за ним. Дорогу ему загородила посторонняя старая чеченка: она разбросила руки, чтоб он остановился. Если бы он следовал чеченскому закону, он должен был бросить нож и прекратить преследование. Но он был уже не столько чечен, сколько вор - взмахнул ножом и зарезал

неповинную старуху. Тут вступило ему в пьяную голову, что ждёт его по

чеченскому закону. Он бросился в МВД, открылся в убийстве, и его охотно

посадили в тюрьму.

Он-то спрятался, но остался его младший брат Абдул, его мать и еще один старый чечен из их рода, дядька Абдулу. Весть об убийстве облетела мгновенно чеченский край Кок-Терека - и все трое оставшихся из рода Худаевых собрались в свой дом, запаслись едой, водой, заложили окно, забили дверь, спрятались как в крепости. Чечены из рода убитой женщины теперь должны были кому-то из рода Худаевых отомстить. Пока не прольётся кровь Худаевых за их кровь - они не были достойны звания людей.

И началась осада дома Худаевых. Абдул не ходил в школу - весь Кок-Терек и вся школа знала, почему. Старшекласснику нашей школы,

комсомольцу, отличнику, каждую минуту грозила смерть от ножа - вот, может

быть, сейчас, когда по звонку рассаживаются за парты, или сейчас, когда

преподаватель литературы толкует о социалистическом гуманизме. Все знали,

все помнили об этом, на переменах только об этом разговаривали - и все

потупили глаза. Ни партийная, ни комсомольская организация школы, ни завучи,

ни директор, ни РайОНО - никто не пошёл спасать Худаева, никто даже не

приблизился к его осажденному дому в гудевшем, как улей, чеченском краю. Да

если б только они! - но перед дыханием кровной мести также трусливо замерли

до сих пор такие грозные для нас и райком партии, и райисполком, и МВД с

комендатурой и милицией за своими глинобитными стенами. Дохнул варварский

дикий старинный закон - и сразу оказалось, что никакой советской власти в

Кок-Тереке нет. Не очень-то простиралась её длань и из областного центра

Джамбула, ибо за три дня и оттуда не прилетел самолёт с войсками и не

поступило ни одной решительной инструкции, кроме приказа оборонять тюрьму

наличными силами.

Так выяснилось для чечен и для всех нас - что' есть сила на земле и что' мираж.

И только чеченские старики проявили разум! Они пошли в МВД раз - и просили отдать им старшего Худаева для расправы. МВД с опаской отказало. Они

пришли в МВД второй раз - и просили устроить гласный суд и при них

расстрелять Худаева. Тогда, обещали они, кровная месть с Худаевых снимается.

Нельзя было придумать более рассудительного компромисса. Но как это - гласный суд? но как это - заведомо обещанная и публичная казнь? Ведь он же

- не политические он - вор, он - социально-близкий. Можно попирать права

Пятьдесят Восьмой, но - не многократного убийцы. Запросили область -

пришёл отказ. "Тогда через час убьют младшего Худаева!" - объясняли

старики. Чины МВД пожимали плечами: это не могло их касаться. Преступление,

еще не совершенное, не могло ими рассматриваться.

И всё-таки какое-то веяние XX века коснулось... не МВД, нет, - зачерствелых старых чеченских сердец! Они всё-таки не велели мстителям - мстить! Они послали телеграмму в Алма-Ату. Оттуда спешно приехали еще

какие-то старики, самые уважаемые во всём народе. Собрали совет старейших.

Старшего Худаева прокляли и приговорили к смерти, где б на земле он ни встретился чеченскому ножу. Остальных Худаевых вызвали и сказали: "Ходите. Вас не тронут".

И Абдул взял книжки и пошёл в школу. И с лицемерными улыбками встретили его там парторг и комсорг. И на ближайших беседах и уроках ему опять напевали о коммунистическом сознании, не вспоминая досадного инцидента. Ни мускул не вздрагивал на истемневшем лице Абдула. Еще раз он понял, что' есть главная сила на земле: к_р_о_в_н_а_я _м_е_с_т_ь.

Мы, европейцы, у себя в книгах и в школах читаем и произносим только высокомерные слова презрения к этому дикому закону, к этой бессмысленной жестокой резне. Но резня эта, кажется, не так бессмысленна: она не пресекает горских наций, а укрепляет их. Не так много жертв падает по закону кровной мести - но каким страхом веет на всё окружающее! Помня об этом законе,

какой горец решится оскорбить другого п_р_о_с_т_о _т_а_к, как оскорбляем мы

друг друга по пьянке, по распущенности, по капризу? И тем более какой не

чечен решится связаться с чеченом - сказать, что он - вор? или что он

груб? или что он лезет без очереди? Ведь в ответ может быть не слово, не

ругательство, а удар ножа в бок! И даже если ты схватишь нож (но его нет при

тебе, цивилизованный), ты не ответишь ударом на удар: ведь падёт под ножом

вся твоя семья! Чечены идут по казахской земле с нагловатыми глазами,

расталкивая плечами - и "хозяева страны" и нехозяева, все расступаются

почтительно. Кровная месть излучает поле страха - и тем укрепляет свою

маленькую горскую нацию.

"Бей своих, чтоб чужие боялись!" Предки горцев в древнем далеке не могли найти лучшего обруча.

А что предложило им социалистическое государство?

1 Сталин. Сочинения. М., 1951 г. - т. 13, стр. 258.

2 В 60-х гг. XIX в. помещики и администрация Таврической губернии ходатайствовали о полном выселении крымских татар в Турцию; Александр II

отказал. В 1943 г. о том же ходатайствовал гауляйтер Крыма; Гитлер отказал.

3 Конечно, всех изворотов не предусмотреть и Мудрому Кормчему. В

1929-м изгоняли из Крыма татарских князей и высоких особ. Это делали мягче,

чем в России: их не арестовывали, они сами уезжа.ти в Среднюю Азию. Здесь среди родственного мусульманского населения они постепенно прижились, благоустроились. И вот через 15 лет туда же привезли под гребенку всех трудящихся татар! Старые знакомые встретились. Только трудящиеся были изменниками и ссыльными, а бывшие князья занимали прочные посты в советском аппарате, многие - в партии.

4 Эти конвоиры - как и что понимали в своих действиях? Марию Сумберг

ссылал сибирский солдат с р. Чулым. Вскоре он демобилизовался, приехал домой

- и там увидел ее и осклабился вполне радостно и душевно: "тётя! Вы - меня помните?.."

5 Семенов Тян-Шанский. "Россия". Том XVI.


<< Глава 3. Ссылка густеет || Глава 5. Кончив срок >>




Cтатья опубликована на сайте "Солженицын. Сайт об Александре Исаевиче Солженицыне. Книги Солженицына, рассказы, крохотки":
https://solzhenicyn.ru

Адрес статьи:
https://solzhenicyn.ru/modules/myarticles/article_storyid_49.html Купить террасную доску на нахимовском здесь еще больше.
Комплект импульсного света на сайте portalfoto.ru.
Смотрите umka-vet.ru ветеринарный стоматолог.
Авто жд билеты, дешевые жд билеты купить.
На www.tekmagellan.ru перевозка негабарита.