Добро пожаловать к Солженицыну


42. И у молодых, 43. Женщина мыла лестницу

Дата:  6.9.08 | Раздел: В круге первом


42. И у молодых

- Да тут ничего хитрого: хлорную известь разведЁшь и кисточкой по
паспорту чик, чик... Только знать надо, сколько минут держать - и смывай.
- Ну, а потом?
- А высохнет - ни следа не остаЁтся, чистенький, новенький, садись и
тушью опять корябай - Сидоров или там Петюшин, уроженец села Криуши. {311}
- И ни разу не попадались?
- На этом деле? Клара Петровна... Или может быть...
вы разрешите..?
- ?
- ... звать вас, пока никто не слышит, просто Кларой?
- ... Зовите...
- Так вот, Клара, первый раз меня взяли потому, что я был беззащитный
и невинный мальчишка. Но второй раз - хо-го! И держался я под всесоюзным
розыском не какие-нибудь простые годы, а с конца сорок пятого по конец сорок
седьмого, - это значит, я должен был подделывать не только паспорт и не
только прописку, но справку с места работы, справку на продуктовые карточки,
прикрепление к магазину! И ещЁ я лишние хлебные карточки по поддельным
справкам получал - и продавал их, и на то жил.
- Но это же... очень нехорошо!
- Кто говорит, что хорошо? Меня заставили, не я это выдумал.
- Но вы могли просто работать.
- "Просто" много не наработаешь. От трудов праведных - палат
каменных, знаете? И кем бы я работал? Специальности получить мне не дали...
Попадаться не попадался, но ошибки бывали. В Крыму в паспортном отделе одна
девушка... только вы не подумайте, что я с ней что-нибудь... просто
сочувствующая попалась и открыла мне секрет, что в самой серии моего
паспорта, знаете, эти ЖЩ, ЛХ - скрыто указывается, что я был под
оккупацией.
- Но вы же не были!
- Да не быть-то не был, но паспорт-то чужой! И пришлось из-за этого
новый покупать.
- Где??
- Клара! Вы жили в Ташкенте, были на Тезиковом базаре и спрашиваете -
где! Я ещЁ и орден Красного Знамени хотел себе купить, двух тысяч не
хватило, у меня на руках восемнадцать было, а он упЁрся - двадцать и
двадцать.
- А зачем вам орден?
- А зачем всем ордена? Так просто, дурак, пофорсить хотел. Если б у
меня была такая холодная голова, {312} как у вас...
- Откуда вы взяли, что у меня холодная?
- Холодная, трезвая, и взгляд такой... умный.
- Ну, вот!..
- Правда. Я всю жизнь мечтал встретить девушку с холодной головой.
- За-чем?
- Потому что я сам сумасбродный, так чтоб она не давала мне делать
глупостей.
- Ну, рассказывайте, прошу вас.
- Так на чЁм я?.. Да! Когда я вышел с Лубянки - меня просто кружило
от счастья. Но где-то внутри остался, сидит маленький сторож и спрашивает:
что за чудо? Как же так? Ведь никогда никого не выпускают, это мне в камере
объяснили: виноват, не виноват - десять в зубы, пять по рогам - и в
лагерь.
- Что значит - по рогам?
- Ну, намордник пять лет.
- А что значит - намордник?
- Боже мой, какая вы необразованная. А ещЁ дочь прокурора. Как же вы не
поинтересуетесь, чем занимается ваш папа? "Намордник" значит - кусаться
нельзя. Лишение гражданских прав. Нельзя избирать и быть избранным.
- Подождите, кто-то подходит...
- Где? Не бойтесь, это Земеля. Сидите, как сидели, прошу вас! Не
отодвигайтесь. Раскройте папку. Вот так, рассматривайте... Я сразу понял
тогда, что выпустили меня для слежки - с кем из ребят буду встречаться, не
поеду ли опять к американцам на дачу, да вообще жизни не будет, посадят всЁ
равно. И я их - надул! Попрощался с мамой, ночью из дому ушЁл - и поехал к
одному дядьке. Он-то меня и втравил во все эти подделки. И два года за
Ростиславом Дорониным гнали всесоюзный розыск! А я под чужими именами - в
Среднюю Азию, на Иссык-Куль, в Крым, в Молдавию, в Армению, на Дальний
Восток... Потом - по маме очень соскучился. Но домой являться - никак
нельзя! Поехал в Загорск, поступил на завод каким-то петрушкой, подсобником,
мама ко мне по воскресеньям приезжала. Поработал я там недель несколько -
проспал, на работу опоздал. В суд! Суди- {313} ли меня!
- Открылось?!
- Ничего не открылось! Под чужой фамилией осудили на три месяца, сижу
в колонии, стриженый, а всесоюзный розыск гудит: Ростислав Доронин! волосы
русые пышные, глаза голубые, нос прямой, на левом плече родинка. В копеечку
им розыск обошЁлся! Отбухал я свои три месяца, получил у гражданина
начальничка паспорт - и жиманул на Кавказ!
- Опять путешествовать?
- Хм! Не знаю, можно ли вам всЁ...
- Можно!
- Как это вы уверенно говорите... Вообще-то нельзя. Вы - совсем из
другого общества, не поймЁте.
- Пойму! У меня жизнь была нелЁгкая, не думайте!
- Да вчера и сегодня вы так хорошо на меня смотрите... Правда, хочется
вам всЁ рассказать... В общем, я удрапать хотел. Совсем из этой лавочки.
- Какой лавочки?..
- Ну, из этого, как его, социализма! Уже у меня изжога от него, не
могу!
- От социализма?!..
- Да раз справедливости нет - на кой мне этот социализм?
- Ну это с вами так получилось, обидно очень. Но куда ж бы вы поехали?
Ведь там - реакция, там - империализм, как бы вы там жили?!
- Да, верно, конечно. Конечно, верно! Да я серьЁзно и не собирался. Да
это и уметь надо.
- И как же вы опять..?
- Сел? Учиться захотел!
- Вот видите, значит - вас тянуло к честной жизни! Учиться - надо,
это - важно. Это - благородно.
- Боюсь, Клара, что не всегда благородно. Уж потом в тюрьмах, в
лагерях я обдумал. Чему эти профессора могут научить, если они за зарплату
держатся и ждут последней газеты? На гуманитарном-то факультете? Не учат, а
мозги затемняют. Вы ведь на техническом учились?
- Я и на гуманитарном...
- Ушли? Расскажете потом. Да, так вот надо было мне потерпеть,
аттестат за десятилетку поискать, не труд- {314} но его и купить, но -
беспечность, вот что нас губит! Думаю: какой дурак там меня ищет, пацана,
забыли уж, наверно, давно. Взял старый на своЁ имя аттестат - и подал в
университет, только уже в ленинградский, и на факультет - географический.
- А в Москве были на историческом?
- К географии от этих скитаний привязался. Чертовски интересно!
Наездишься - насмотришься... Ну, и что ж? Только походил на лекции с
неделю, меня - хоп! - и опять на Лубянку! И теперь - двадцать пять лет! И
- в тундру, я ещЁ не был - практику проходить!
- И вы об этом рассказываете - смеясь?
- А чего ж плакать? Обо всЁм, Клара, плакать - слез не хватит. Я -
не один. Послали на Воркуту - а там уж таких молодчиков! уголь долбят! Вся
Воркута на зэках стоит! Весь Север! Да вся страна одним боком на них
опирается. Ведь это, знаете, сбывшаяся мечта Томаса Мора.
- Чья?.. Мне стыдно бывает, я многого не знаю.
- Томаса Мора, дедушки, который "Утопию" написал. Он имел совесть
признать, что при социализме неизбежно останутся разные унизительные и
особо-тяжЁлые работы. Никто не захочет их выполнять! Кому ж их поручить?
Подумал Мор и догадался: да ведь и при социализме будут нарушители порядка.
Вот им, мол, и поручим! Таким образом современный ГУЛаг придуман Томасом
Мором, очень старая идея!..
- Я никак не одумаюсь. В наше время - и так жить: подделывать
паспорта, менять города, носиться, как парус... Людей, подобных вам, я нигде
в жизни не видела.
- Клара, я тоже не такой! Обстоятельства могут сделать из нас чЁрта!
Вы же знаете - бытие определяет сознание! Я и был тихий мальчик, слушался
маму, читал Добролюбова "Луч света в тЁмном царстве". Если милиционер манил
меня пальцем - во мне падало сердце. Во всЁ это врастаешь незаметно. А что
мне оставалось? Ждать, как кролику - пока меня второй раз возьмут?
- Не знаю, что оставалось, но и так жить?!.. Я представляю, как это
тягостно: вы - постоянно вне общества! вы - какой-то лишний гонимый
человек...
- Ну, иногда тягостно. А иногда, знаете, даже и не тя- {315} гостно.
Потому что как по Тезикову базару походишь, посмотришь... Ведь если
новенькие ордена продают и к ним удостоверения незаполненные, так это - где
продажный человек работает, а? В какой организации? Представляете?.. Вообще
я скажу вам, Клара, так: я сам - только за честную жизнь, но чтобы все,
понимаете? - чтобы все до одного!
- Но если все будут ждать от других, так никогда и не начнЁтся. Каждый
должен...
- Каждый должен, но не каждый делает! Слушайте, Клара, я вам скажу
проще. Против чего произошла революция? Против привилегий! Тошно было
русским людям от чего? От привилегий. Одни одеты были в робу, другие - в
соболя, одни пешкодралом - другие на фаэтонах, одни по гудочку на фабрику,
другие в ресторанах морду наращивали. Верно?
- Конечно.
- Правильно. Но почему же теперь люди не отталкиваются от привилегий,
а тянутся к ним? И что говорить обо мне, о пацане? Разве с меня начинается?
Я же на старших смотрю. Я же насмотрелся. Живу в небольшом городке в
Казахстане. Что я вижу? ЖЁны местных начальников бывают в магазине? Да
никогда! Меня самого посылали первому секретарю райкома ящик макарон
отнести. Целый ящик. Нераспечатанный. Можно догадаться, что не только этот
ящик и не только в этот день...
- Да, это ужасно! Это меня саму переворачивало всегда, вы поверите?
- Поверю, конечно. Почему живому человеку не поверить? Скорей поверю,
чем книжке в миллион экземпляров... И вот эти привилегии - они же
охватывают людей, как зараза. Если кто может покупать не в том магазине, где
все - обязательно будет там покупать. Если кто может лечиться в отдельной
клинике - обязательно будет там лечиться. Если может ехать в персональной
машине - обязательно поедет. Если только где-нибудь мЁдом помазано и туда
по пропускам - обязательно будет этот пропуск выхлопатывать.
- Это - да! Это ужасно!
- Если забором может отгородиться - обязательно {316} отгородится. И
сам же сукин сын был мальчишкой - лазил через купеческий забор, яблоки рвал
- и тогда был прав! А теперь ставит забор в два роста, да сплошной, чтоб к
нему заглянуть нельзя, ему так уютно оказывается! - и думает, что опять же
он прав! А в Оренбурге на базаре инвалиды войны, которым объедки одни
достались, играют в решку - медалью Победы. Бросят вверх и кричат: "Морда
- или Победа?"
- Как это?
- Ну, там с одной стороны написано "победа", а с другой -
Изображение. Посмотрите у отца.
- Ростислав Вадимыч...
- Какой я к чертям Вадимыч? Просто - Руся.
- Мне трудно вас так называть...
- Ну, я тогда встану и уйду. Вон, на обед звонят. Я для всех - Руся,
а для вас... особенно... Не хочу иначе.
- Ну, хорошо... Руся... Я тоже не совсем глупенькая. Я много думала. С
этим нужно - бороться! Но не вашим способом, конечно.
- Да я же ещЁ и не боролся! Я просто так рассуждал: если равенство -
так всем равенство, а если нет - так к ядреней фене... Ох, простите меня,
пожалуйста... Ох, простите, я не хотел... И вот видим мы с детских лет такое
дело: в школе говорят красивые слова, а дальше не ступишь без блата, а нигде
нельзя без лапы - так и мы растЁм продувные, нахальство - второе счастье!
- Нет! Нет! Так нельзя! В нашем обществе много справедливого. Вы
берЁте через край! Так нельзя! Вы много видели, правильно, много пережили,
но "нахальство второе счастье" - это же не жизненная философия! Так нельзя!
- Руська! На обед звонили, слышал?
- Ладно, Земеля, иди, я сейчас... Клара! Вот я говорю вам взвешенно,
торжественно: я всей душой был бы рад жить совсем иначе! Но если бы у меня
был друг... с холодной головой... подруга... Если бы мы могли с ней вместе
обдумать. Правильно построить жизнь. В общем я - это ведь только внешне,
что я - как будто арестант и на двадцать пять лет. Я... О, если б вам {317}
рассказать, на каком я лезвии сейчас балансирую!.. Любой нормальный человек
умер бы от разрыва сердца... Но это потом... Клара! Я хочу сказать: во мне
- вулканические запасы энергии! Двадцать пять лет - ерунда, я могу шутя
когти оторвать...
- Ка-ак?
- Ну, это... у махнуть. Я даже сегодня утром присматривал, как бы я
это из Марфина сделал. От того дня, когда невеста моя - если б только она у
меня появилась - сказала бы: Руся! Убеги! Я жду тебя! - клянусь вам, я бы
в три месяца убежал, паспорта бы подделал - не подкопаешься! УвЁз бы еЁ в
Читу, в Одессу, в Великий Устюг! И мы начали бы новую, честную, разумную,
свободную жизнь!
- Хорошенькая жизнь!
- Знаете, как у Чехова всегда герои говорят: вот через двадцать лет!
через тридцать лет! через двести лет! Наработаться бы день на кирпичном
заводе, да прийти уставшему! О чЁм мечтали!.. Нет, это я всЁ шучу! Я вполне
серьЁзно! Я совершенно серьЁзно хочу учиться, хочу трудиться! Только не
один! Клара! Посмотрите, как тихо, все ушли. В Великий Устюг - хотите? Это
- памятник седой старины. Я там ещЁ не был.
- Какой вы поразительный человек.
- Я искал еЁ в ленинградском университете. Но не думал, где найду.
- Кого?..
- Кларочка! Из меня ещЁ кого угодно можно вылепить женскими руками -
великого проходимца, гениального картЁжника или первого специалиста по
этрусским вазам, по космическим лучам. Хотите - стану?
- Диплом подделаете?
- Нет, правда стану! Кем назначите, тем и стану. Мне только - вы
нужны! Мне нужна только ваша голова, которую вы так медленно поворачиваете,
когда в лабораторию входите...

43. Женщина мыла лестницу

Генерал-майор ПЁтр Афанасьевич Макарыгин, кандидат юридических наук,
давно уже служил прокурором по спецделам, то есть, делам, содержание которых
было бы не полезно знать общественности и которые поэтому производились
скрытно. (Все миллионы политических дел были такими.) К этим делам,
наблюдать за правильностью следствия и всего хода и поддерживать обвинение,
- не всякие прокуроры допускались, и допускались самим следствием, то есть
ревизуемым МГБ. Но Макарыгин всегда был допущен: помимо давних там знакомств
он ещЁ с большим тактом умел совмещать свою неуклонную преданность законам и
понимание специфики работы Органов.
У него было три дочери - все три от первой жены, его подруги по
гражданской войне, умершей при рождении Клары. Воспитывала дочерей уже
мачеха, сумевшая, впрочем, стать для них тем, что называется хорошая мать.
Дочерей звали: Динэ'ра, Дотна'ра и Клара. Динэра значило ДИтя Новой
ЭРы, Дотнара - ДОчь Трудового НАРода.
Дочери шли ступеньками по два года. Средняя, Дотнара, окончила
десятилетку в сороковом году и, обскакав Динэру, на месяц раньше еЁ вышла
замуж. Отец посердился, что рановато, но правда, зять попался хороший -
выпускник Высшей Дипшколы, способный и покровительствуемый молодой человек,
сын известного отца, погибшего в гражданскую войну. Звали зятя - Иннокентий
Володин.
Старшая дочь Динэра, пока мать ездила в школу улаживать еЁ двойки по
математике, болтала ножками на диване и перечитывала всю мировую литературу
от Гомера до Фаррера. После школы, не без помощи отца, она поступила на
актЁрский факультет института кинематографии, со второго курса вышла замуж
за довольно известного режиссЁра, эвакуировалась с ним в Алма-Ату, снималась
героиней в его фильме, потом разошлась с ним, выш- {319} ла замуж за
женатого генерала интендантской службы и уехала с ним на фронт - не на
фронт, а в тот самый третий эшелон, лучшую полосу войны, куда не долетают
снаряды врага, но и не доползают тяжести тыла. Там Динэра познакомилась с
писателем, входившим в моду, фронтовым корреспондентом Галаховым, ездила с
ним собирать для газеты материалы о героизме, вернула генерала его прежней
жене, а сама с писателем уехала в Москву.
Так уже восемь лет, как из детей осталась в семье одна Клара.
Две старших сестры разобрали на себя всю красоту, и Кларе не осталось
ни красивости, ни даже миловидности. Она надеялась, что это с годами
исправится - нет, не исправилось. У неЁ было чистое прямое лицо, но слишком
мужественное. По углам лба, по углам подбородка сложилась какая-то твЁрдость
- и Клара не могла еЁ изгнать, да уж и не следила за этим, примирилась. И
руками она двигала тяжеловато. И смех у неЁ был какой-то твЁрдый. Оттого она
не любила смеяться. И танцевать не любила.
Клара кончала девятый класс, когда посыпались все события сразу:
замужество обеих сестЁр, начало войны, отъезд еЁ с мачехой в эвакуацию в
Ташкент (отец отправил их уже двадцать пятого июня) - и уход отца в армию
прокурором дивизии.
Три года они прожили в Ташкенте, в доме старого приятеля их отца -
заместителя одного из Главных тамошних прокуроров. В их покойную квартиру
около окружного дома офицеров, на втором этаже, с надЁжно зашторенными
окнами, не проникали зной юга и горе города. Из Ташкента взяли в армию
многих мужчин, но вдесятеро наехало их сюда. И хотя каждый из них мог
убедительными документами доказать, что его место тут, а не на фронте, у
Клары было неконтролируемое ощущение, будто сток нечистот омывал еЁ здесь,
чистота же подвига и вершина духа - вся ушла за пять тысяч вЁрст.
Действовал извечный закон войны: хотя не по волеизъявлению люди уходили на
фронт, а всЁ же все горячие и все лучшие находили дорогу туда, да и там, по
тому же отбору, их же больше всего и погибало. {320}
В Ташкенте Клара окончила десятилетку. Шли споры, куда ей поступать.
Как-то никуда особенно еЁ не тянуло, ничто не определилось в ней ясно. Но из
такой семьи нельзя же было не поступать! Решила выбор Динэра: она очень,
очень настаивала в письмах и заезжала проститься перед фронтом, - чтобы
КларЁныш поступала на литературный.
Так и пошла, хотя по школе знала, что скучная эта литература: очень
правильный Горький, но какой-то неувлекательный; очень правильный
Маяковский, но непроворотливый какой-то; очень прогрессивный
Салтыков-Щедрин, но рот раздерЁшь, пока дочитаешь; потом ограниченный в
своих дворянских идеалах Тургенев; связанный с нарождающимся русским
капитализмом Гончаров; Лев Толстой с его переходом на позиции
патриархального крестьянства (романов Толстого учительница не советовала им
читать, так как они очень длинные и только затемняют ясные критические
статьи о нЁм); и ещЁ потом скопом делали обзор каких-то уже совсем никому не
известных Степняка-Кравчинского, Достоевского и Сухово-Кобылина, правда у
них и названий запоминать не надо было. Во всЁм этом многолетнем ряду один
разве Пушкин сиял как солнышко.
И вся-то литература состояла в школе из усиленного изучения, что хотели
выразить, на каких позициях стояли и чей социальный заказ выполняли все
писатели эти и ещЁ потом советские русские и братских народов. И до самого
конца Кларе и еЁ подругам так и непонятно осталось, за что вообще этим людям
такое внимание: они не были самыми умными (публицисты и критики, и тем более
партийные деятели были все умнее их), они часто ошибались, путались в
противоречиях, где и школьнику было ясно, попадали под чуждые влияния - и
всЁ-таки именно о них надо было писать сочинения и дрожать за каждую
ошибочную букву и ошибочную запятую. И ничего, кроме ненависти, эти вампиры
молодых душ не могли к себе вызвать.
Вот у Динэры с литературой получалось как-то всЁ иначе - остро,
весело. Уверяла Динэра, что в институте такая и будет литература. Но Кларе
не оказалось веселей и в университете. На лекциях пошли юсы малые и боль-
{321} шие, монашеские сказания, школы мифологическая,
сравнительно-историческая и всЁ это вроде бы пальцами по воде, а на кружках
толковали о Луи Арагоне, о Говарде Фасте и опять же о Горьком в связи с его
влиянием на узбекскую литературу. Сидя на лекциях и сперва ходя на эти
кружки, Клара всЁ ждала, что ей скажут что-то очень главное о жизни, вот об
этом тыловом Ташкенте, например.
Брата Клариной соученицы по десятому классу зарезало трамвайной
развозкой с хлебом, когда он с друзьями хотел стащить на ходу ящик... В
коридоре университета Клара как-то выбросила в урну недоеденный ею
бутерброд. И тотчас же, неумело маскируясь, подошЁл студент еЁ же курса и
этого же самого арагоновского кружка, вынул бутерброд из мусора и положил
себе в карман... Одна студентка водила Клару советоваться о покупке на
знаменитый Тезиков базар - первую толкучку Средней Азии или даже всего
Союза. За два квартала там толпился народ и особенно много было калек, уже
этой войны - они хромали на костылях, размахивали обрубками рук, ползали,
безногие, на дощечках, они продавали, гадали, просили, требовали - и Клара
раздавала им что -то, и сердце еЁ разрывалось. Самый страшный инвалид был
самовар, как его там звали: без обеих рук и без обеих ног, жена-пропойца
носила его в корзине за спиной, и туда ему бросали деньги. Набрав, они
покупали водку, пили и громко поносили всЁ, что есть в государстве. К центру
базара - гуще, не пробиться плечом через наглых бронированных спекулянтов и
спекулянток. И никого не удивляли, всем были понятны и всеми приняты
тысячные цены здесь, никак не соразмерные с зарплатами. Пусты были магазины
города, но всЁ можно было достать здесь, всЁ, что можно проглотить, что
можно надеть на верхнюю или нижнюю часть тела, всЁ, что можно изобрести -
до американской жевательной резинки, до пистолетов, до учебников чЁрной и
белой магии.
Но нет, об этой жизни на литфаке не говорили и как бы даже не знали
ничего. Литературу такую изучали там, будто всЁ было на земле, кроме того,
что видишь вокруг собственными глазами.
И с тоской поняв, что через пять лет это кончится тем, {322} что и сама
она пойдЁт в школу и будет задавать девчЁнкам нелюбимые сочинения и
педантично выискивать в них запятые и буквы, - Клара стала больше всего
играть в теннис: в городе были хорошие корты, а у неЁ развился верный
сильный удар.
Теннис оказался для неЁ счастливым занятием: он приносил радость
движения телу; уверенность удара отдавалась уверенностью и других поступков;
теннис отвлЁк еЁ и от всех этих институтских разочарований и тыловых
запутанностей - ясные границы корта, ясный полЁт мяча.
Но ещЁ важнее - теннис принЁс ей радость внимания и похвал окружающих,
которые совершенно необходимы девушке, особенно некрасивой. У тебя,
оказывается, есть ловкость! реакция! глазомер! У тебя многое есть, а ты
думала - нет ничего. Часами можно прыгать по корту неутомимо, если хоть
несколько зрителей сидят и смотрят за твоими движениями. И белый теннисный
костюм с короткой юбочкой наверняка Кларе шЁл.
Вообще это в страдание для неЁ превратилось: что надевать? Несколько
раз в день приходится переодеваться и каждый раз мучительная головоломка:
что надеть на твои крупные ноги? и какая шляпка тебе не смешна? и какие
цвета тебе идут? и какой рисунок ткани? и какой воротник к твоему твЁрдому
подбородку? Клара была обделена способностью это знать, и при средствах
одеваться - всегда была одета дурно.
Вообще: как это - нравятся? как это - нравиться? почему ты - не
нравишься? Ведь с ума сойдЁшь, никто тебе не поможет и не выручит никто. В
чЁм это ты не такая? Что это в тебе не то? Один, два, три эпизода можно
объяснять случайностями, несовпадениями, неопытностью - но наконец этот
невидимый горький стебель всЁ время попадается тебе между зубами, в каждом
глотке. Как побороть эту несправедливость? Ты же не виновата, что такая
уродилась!
А тут ещЁ эта литературная трепотня так надоела Кларе, что на втором
году Клара забросила литфак, просто перестала ходить.
А со следующей весны фронт пошЁл уже в Белорус- {323} сию, все покидали
эвакуацию. И они тоже вернулись в Москву.
Но и тут не сумела Клара верно решить, в какой же ей институт идти.
Искала она, где меньше говорят, а больше делают, значит - технический. Но
чтобы не с тяжЁлыми грязными машинами. И так попала в институт инженеров
связи.
Никем не руководимая, она опять совершила ошибку, но в этой ошибке
никому не призналась, упрямо решив доучиться и работать, как придЁтся.
Впрочем, среди однокурсниц (мальчиков было мало) не одна она оказалась
случайная, век такой начинался: ловили синюю птицу высшего образования, и не
попавшие в авиационный институт переносили документы в ветеринарный,
забракованные в химико-технологическом становились палеонтологами.
В конце войны у отца Клары было много работы в Восточной Европе. Он
демобилизовался осенью сорок пятого и сразу получил квартиру в новом доме
МВД на Калужской заставе. В один из первых дней возвращения он повЁз жену и
дочь смотреть квартиру.
Автомобиль прокатил их мимо последней решЁтки Нескучного сада и
остановился, не доезжая моста через окружную железную дорогу. Было
предполуденное время тЁплого октябрьского дня, затянувшегося бабьего лета. И
мать и дочь были в лЁгких плащах, отец - в генеральской шинели с
распахнутой грудью, с орденами и медалями.
Дом строился полукруглый на Калужскую заставу, с двумя крылами: одно -
по Большой Калужской, другое - вдоль окружной. ВсЁ делалось в восемь
этажей, и ещЁ предполагалась шестнадцатиэтажная башня с солярием на крыше и
с фигурой колхозницы в дюжину метров высотой. Дом был ещЁ в лесах, со
стороны улицы и площади не кончен даже каменной кладкой. Однако, уступая
нетерпеливости заказчика (Госбезопасности), строительная контора скороспешно
сдавала со стороны окружной уже вторую отделанную секцию, то есть лестницу с
прилегающими квартирами.
Строительство было обнесено, как это всегда бывает на людных улицах,
сплошным деревянным забором, - {324} а что сверх забора была ещЁ колючая
проволока в несколько рядов и кое-где высились безобразные охранные вышки,
из проносившихся машин замечать не успевали, а жившим через улицу было
привычно и тоже как будто незаметно.
Семья прокурора обошла забор вокруг. Там уже снята была колючая
проволока, и сдаваемая секция выгорожена из строительства. Внизу, у входа в
парадное, их встретил любезный прораб, и ещЁ стоял солдат, которому Клара не
придала внимания. ВсЁ уже было окончено: высохла краска на перилах, начищены
дверные ручки, прибиты номера квартир, протЁрты оконные стЁкла, и только
грязно одетая женщина, наклонЁнного лица которой не было видно, мыла ступени
лестницы.
- Э! АлЁ! - коротко окликнул прораб, - и женщина перестала мыть и
посторонилась, давая дорогу на одного и не поднимая лица от ведра с тряпкой.
ПрошЁл прокурор.
ПрошЁл прораб.
Шелестя многоскладчатой надушенной юбкой, почти обдавая ею лицо
поломойки, прошла жена прокурора.
И женщина, не выдержав ли этого шЁлка и этих духов, - оставаясь низко
склонЁнной, подняла голову посмотреть, много ли их ещЁ.
ЕЁ жгучий презирающий взгляд опалил Клару. Обданное брызгами мутной
воды, это было выразительное интеллигентное лицо.
Не только стыд за себя, который всегда ощущаешь, обходя женщину, моющую
пол, - но перед этой юбкой в лохмотьях, перед этой телогрейкой с вылезшей
ватой Клара испытала какой-то ещЁ высший стыд и страх! - и замерла - и
открыла сумочку - и хотела вывернуть еЁ всю, отдать этой женщине - и не
посмела.
- Ну, проходите же! - зло сказала женщина. И придерживая подол своего
модного платья, и край бордового плаща, почти притиснувшись к перилам, Клара
трусливо пробежала наверх.
В квартире не мыли полов - там был паркет.
Квартира понравилась. Мачеха Клары дала прорабу указания по доделкам и
особенно была недовольна, что паркет в одной комнате скрипит. Прораб
покачался на {325} двух-трЁх клЁпках и обещал устранить.
- А кто здесь всЁ это делает? строит? - резко спросила Клара.
Прораб улыбнулся и промолчал. Отец буркнул:
- ЗаключЁнные, кто!
На обратном пути женщины на лестнице уже не было.
И солдата не было снаружи.
Через несколько дней они переехали.
Но шли месяцы, и годы шли, а Клара почему-то всЁ не могла забыть той
женщины. Она помнила точно еЁ место на предпоследней ступеньке отметного
удлинЁнного марша, и каждый раз, если не в лифте, вспоминала на этом месте
еЁ серую нагнутую фигуру и вывернутое ненавидящее лицо.
И всегда суеверно сторонилась к перилам, как бы боясь наступить на
поломойку. Это было непонятно и - непобедимо.
Однако, ни с отцом, ни с матерью она никогда этим не поделилась, не
напомнила им, не могла. С отцом после войны еЁ отношения вообще установились
нескладистые, недобрые. Он сердился и кричал, что она выросла с испорченной
головой, если вдумчивая - то навыворот. ЕЁ ташкентские воспоминания, еЁ
московские будние наблюдения он находил нетипичными, вредными, а манеру
искать из этих случаев вывод - возмутительной.
О том, что поломойка и сегодня стоит на их лестнице - никак нельзя
было ему признаться. Да и мачехе. Да и вообще - кому?
Вдруг однажды, в прошлом году, спускаясь по лестнице с младшим зятем,
Иннокентием, она не удержалась - невольно отвела его за рукав в том месте,
где надо было обойти невидимую женщину. Иннокентий спросил, в чЁм дело.
Клара замялась, могло показаться, что она сумасшедшая. К тому же Иннокентия
она видела очень редко, он постоянно жил в Париже, франтовски одевался,
держался с постоянной насмешечкой и снисходительно к ней, как к девочке.
Но решилась, остановилась - и тут же рассказала, всЁ руками развела,
как было тогда.
И без всякого франтовства, без этого ореола вечной европейской жизни,
он стоял всЁ на той же ступеньке, где {326} их застигло, и слушал - совсем
попростевший, даже потерянный, почему-то шляпу сняв.
Он всЁ понял!
С этой минуты у них началась дружба.

<< 41. ЕщЁ одно || 44. На просторе >>




Cтатья опубликована на сайте "Солженицын. Сайт об Александре Исаевиче Солженицыне. Книги Солженицына, рассказы, крохотки":
https://solzhenicyn.ru

Адрес статьи:
https://solzhenicyn.ru/modules/myarticles/article_storyid_460.html