Добро пожаловать к Солженицыну


63. Зубр

Дата:  6.9.08 | Раздел: В круге первом


63. Зубр

Радович был давнишний и коренной неудачник: уже в тридцатые годы лекции
его отменялись, книги не печатались, и сверх всего ещЁ терзали его болезни:
в грудной клетке он носил осколок колчаковского снаряда, пятнадцать лет у
него тянулась язва двенадцатиперстной, да много лет он каждое утро делал
себе мучительную процедуру промывания желудка через пищевод, без чего не мог
есть и жить.
Но знающая меру в своих щедротах и в своих преследованиях, судьба этими
самыми неудачами и спасла Радовича: заметное лицо в коминтерновских кругах,
он в самые критические годы уцелел из-за того, что не выползал из больниц.
За болезнями же перехоронился он и в прошлом году, когда всех сербов,
оставшихся в Союзе, или загоняли в антититовское движение или сажали в
тюрьму.
Понимая подозрительность своего положения, Радович сдерживался
чрезвычайным усилием, не давал себе говорить, не давал вводить себя в
фанатическое состояние спора, а пытался жить бледной жизнью инвалида.
И сейчас он сдержался с помощью табачного столика. Такой столик -
овальный, из чЁрного дерева, стоял в кабинете особо с гильзами, машинкой для
набивки гильз, набором трубок в штативе и перламутровой пепельницей. А около
столика стоял табачный же шкафик из карельской берЁзы с многочисленными
выдвижными ящичками, в каждом из которых жил особый сорт папирос, сигарет,
сигар, Табаков трубочных и даже нюхательных.
Молча слушая теперь рассказ Словуты о подробностях подготовки
бактериологической войны, об ужаснейших преступлениях японских офицеров
против человечности, - Радович сладострастно разбирался и принюхивался к
содержимому табачных ящиков, не решаясь, на чЁм остановиться. Курить ему
было самоубийственно, курить ему категорически запрещалось всеми врачами, -
но так как ему запрещалось ещЁ и пить, и есть (сегодня за ужином он тоже
почти не ел) - то обоняние и вкус {100} его были особенно изощрены к
оттенкам табака. Жизнь без курения казалась ему бескрылой, он частенько
кручивал газетные цыгарки из базарной махорки, которую предпочитал в своих
стеснЁнных денежных обстоятельствах. В Стерлитамаке во время эвакуации он
ходил к дедам на огороды, покупал лист, сам сушил и резал. В его холостом
досуге работа над табаком способствовала размышлениям.
Собственно, если бы Радович и встрял в разговор - он не сказал бы
ничего ужасного, ибо и сам он думал недалеко от того, что государственно
необходимо было думать. Однако, непримиримая к малейшим отливам больше, чем
к противоположным цветам, сталинская партия тотчас бы срубила ему голову
именно за то малое, в чЁм он отличался.
Но благополучным образом он смолчал, и разговор перешЁл от японцев к
сравнительным качествам сигар, в которых Словута ничего не понимал и чуть не
лишился дыхания от неосторожной затяжки. Затем к тому, что нагрузка у
прокуроров с годами не только не уменьшается, но даже, при росте числа
прокуроров, увеличивается.
- А что говорит статистика преступлений? - спросил бесстрастно по
виду Радович, закованный в броню своей пергаментной кожи.
Статистика ничего не говорила: она была и нема, и невидима, и никто не
знал, жива ли она ещЁ.
Но Словута сказал:
- Статистика говорит, что число преступлений у нас уменьшается.
Он не читал самой статистики, но читал, как в журнале выражались о ней.
И так же искренне добавил:
- А всЁ-таки ещЁ порядочно. Наследие старого режима. Испорчен народ
очень. Испорчен буржуазной идеологией.
Три четверти шедших через суды выросли уже после семнадцатого года, но
Словуте это не приходило в голову: он нигде этого не читал.
Макарыгин тряхнул головой - его ли в этом убеждают!
- Когда Владимир Ильич говорил нам, что культур- {101} ная революция
будет гораздо трудней Октябрьской - мы не могли себе представить! И вот
теперь мы понимаем, как далеко он предвидел.
У Макарыгина был тупой окат головы и оттопыренные уши.
Курили, дружно наполняя кабинет дымом.
Половину небольшого полированного письменного столика Макарыгина
занимал крупный чернильный прибор с изображением, чуть не в полметра
высотой, Спасской башни с часами и звездой. В двух массивных чернильницах
(как бы вышках кремлЁвской стены) было сухо: Макарыгину давно уже не
приходилось что-нибудь дома писать, ибо на всЁ хватало служебного времени, а
письма он писал авторучкой. В книжных рижских шкафах за стЁклами стояли
кодексы, своды законов, комплекты журнала "Советское государство и право" за
много лет, Большая советская энциклопедия старая (ошибочная, с врагами
народа), Большая советская энциклопедия новая (всЁ равно с врагами народа) и
Малая энциклопедия (тоже ошибочная и тоже с врагами народа).
Всего этого Макарыгин давно уже не открывал, так как, включая и ныне
действующий, но уже безнадЁжно отставший от жизни уголовный кодекс 1926
года, всЁ это было успешно заменено пачкою самых главных, в большинстве
своЁм секретных инструкций, известных ему каждая по своему номеру - 083 или
005 дробь 2742. Инструкции эти, сосредоточившие в себе всю мудрость
судопроизводства, подшиты были в одной небольшой папке, хранимой у него на
работе. А здесь, в кабинете, книги держались не для чтения, а для почтения.
Литература же, которую Макарыгин единственно читал - на ночь, а также в
поездах и санаториях, укрывалась в непрозрачном шкафу и была детективная.
Над столом прокурора висел большой портрет Сталина в форме
генералиссимуса, а на этажерке стоял маленький бюст Ленина.
Утробистый, выпирающий из своего мундира и переливающийся шеей через
стоячий воротник, Словута осмотрел кабинет и одобрил:
- Хорошо живЁшь, Макарыгин!
- Да где хорошо... Думаю в областные переводиться. {102}
- В областные? - прикинул Словута. Не мыслителя было у него лицо,
сильное челюстью и жиром, но главное ухватывал он легко. - Да может и есть
смысл.
Смысл они понимали оба, а Радовичу знать не надо: областному прокурору
кроме зарплаты дают пакеты, а в Главной Военной до этого надо высоко
дослужиться.
- А зять старший - лауреат трижды?
- Трижды, - с гордостью отозвался прокурор.
- А младший - советник не первого ранга?
- ЕщЁ пока второго.
- Но боек, чЁрт, до посла дослужит! А самую младшую за кого выдавать
думаешь?
- Да упрямая девка, Словута, уж выдавал еЁ - не выдаЁтся.
- Образованная? Инженера ищет? - Словута, когда смеялся, отпыхивался
животом и всем корпусом. - На восемьсот рубликов? Уж ты еЁ за чекиста, за
чекиста выдавай, надЁжное дело.
ЕщЁ б Макарыгин этого не знал! Он и свою-то жизнь считал неудачливой
из-за того, что не пробился в чекисты. Последний замызганный
оперуполномоченный в тЁмной дыре имеет больше силы и получает зарплату
побольше столичных видных прокуроров. Всю прокуратуру считают балаболкой,
кормить еЁ не за что. Это рана была, тайная рана Макарыгина, что ему не
удалось в чекисты...
- Ну, спасибо, Макарыгин, что не забыл, не держи меня больше, ждут. А
ты, профессор, тоже бувай здоров, не болей.
- Всего хорошего, товарищ генерал.
Радович встал попрощаться, но Словута не протянул ему руки. Радович
оскорблЁнным взглядом проводил круглую объЁмную спину гостя, которого
Макарыгин пошЁл довести до машины. И, оставшись один с книгами, тотчас
потянулся к ним. Проведя рукой вдоль полки, он после колебания вытянул один
из томиков и уже нЁс в кресло, да заметил на столе ещЁ книжечку в
пестроватом черно-красном переплЁте, прихватил и еЁ.
Но книга эта обожгла его неживые пергаментные руки. Это была только что
изданная (и сразу в миллионе экземпляров) новинка: "Тито - главарь
предателей" какого-то Рено де-Жувенеля. {103}
За последнюю дюжину лет попадали в руки Радовича тьмы и тьмы книг
хамских, холопских, насквозь лживых, но, кажется, такой мерзотины он давно в
руках не держал. Опытным взглядом старого книжника пробегая страницы
новинки, он в две минуты выхватил себе - кому и зачем такая книга
понадобилась, и что за гадина еЁ автор, и сколько новой жЁлчи поднимет она в
душах людей против безвинной Югославии. И после фразы, оставшейся у него в
глазах: "Нет нужды подробно останавливаться на мотивах, побудивших Ласло
Райка сознаться; раз он признался - значит, был виноват", - Радович с
гадливостью положил книгу на прежнее место.
Конечно! Нет нужды подробно останавливаться на мотивах! Нет нужды
подробно останавливаться, как следователи и палачи били Райка, морили
голодом, бессонницей, а может быть, распростерши на полу, носком сапога
отщемляли ему половые органы (в Стерлитамаке старый арестант Абрамсон,
оказавшийся Радовичу с первых же слов тесно-близким, рассказывал ему о
приЁмчиках НКВД). Раз он признался - значит, был виноват!.. - summa
summarum сталинского правосудия!
Но слишком больным местом была Югославия, чтобы сейчас задевать еЁ в
разговоре с Петром. И когда тот вернулся, невольным любовным взглядом косясь
на новый орденок рядом с потускневшими прежними, Душан затаЁнно сидел в
кресле и читал том энциклопедии.
- Не балуют прокуратуру орденами, - вздохнул Макарыгин, - к
тридцатилетию выдавали, а так редко кому.
Ему очень хотелось поговорить об орденах и почему сейчас получил именно
он, но Радович согнулся вдвое и читал.
Макарыгин вынул новую сигару и с размаху опустился на диван.
- Ну, спасибо, Душан, ничего не ляпнул. Я боялся.
- А что я мог ляпнуть? - удивился Радович.
- Что ляпнуть! - обрезал сигару прокурор. - Мало ли что! У тебя всЁ
куда-то выпирает. - Закурил. - Вон он про японцев рассказывал - у тебя
губы дрожали.
Радович распрямился:
- Потому что гнусная полицейская провокация, за {104} десять тысяч
километров пованивает!
- Да ты с ума сошЁл, Душан! Ты - при мне не смей так! Как ты можешь о
нашей партии...
- Я не о партии! - отгородился Радович. - Я - о Словутах. А почему
именно сейчас, в сорок девятом году, мы обнаружили японскую подготовку сорок
третьего года? Ведь они у нас четыре года уже в плену. А колорадского жука
нам сбрасывают американцы с самолЁтов? ВсЁ так и есть?
Оттопыренные уши Макарыгина покраснели:
- А почему нет? А если что немного не так - значит, государственная
политика требует.
Пергаментный Радович нервно залистал свой том.
Макарыгин молча курил. Зря он его приглашал, только позорился перед
Словутой. Все эти старые дружбы - чепуха, лишь в воспоминаниях хороши.
Человек не может проявить даже простой гостевой вежливости, вникнуть, чему
хозяин рад, чем озабочен.
Макарыгин курил. Пришли на ум неприятные ссоры с младшей дочерью. За
последние месяцы если обедали втроЁм без гостей, то не отдых, не семейный
уют получался за столом, а собачья свалка. А на днях забивала гвоздь в туфле
и при этом пела какие-то бессмысленные слова, но мотив показался отцу
слишком знакомым. Он заметил, стараясь спокойнее:
- Для такой работы, Клара, можно другую песню выбрать. А "Слезами
залит мир безбрежный" - с этой песней люди умирали, шли на каторгу.
Она же из упрямства, или чЁрт знает из чего, ощетинилась:
- Подумаешь, благодетели! На каторгу шли! И теперь идут!
Прокурор даже осел от наглости и неоправданности сравнения. То есть до
такой степени потерять всякое понимание исторической перспективы. Едва
сдерживаясь, чтобы только не ударить дочь, он вырвал у неЁ туфлю из рук и
хлопнул об пол:
- Да как ты можешь сравнивать! Партию рабочего класса и фашистское
отребье?!..
Твердолобая, хоть кулаком еЁ в лоб, не заплачет!
Так и стояла, одной ногой в туфле, а другой в чулке на {105} паркете:
- Брось ты, папа, декламировать! Какой ты рабочий класс? Ты два года
когда-то был рабочим, а тридцать лет уже прокурором! Ты - рабочий, а в доме
молотка нет! Бытие определяет сознание, сами нас научили.
- Да общественное бытие, дура! И сознание - общественное!
- Какое это - общественное? У одних хоромы, у других - сараи, у
одних - автомобили, у других - ботинки дырявые, так какое из них
общественное?
Отцу не хватало воздуха от извечной невозможности доступно и кратко
выразить глупым юным созданиям мудрость старшего поколения:
- Ты вот глупа!.. Ты... ничего не понимаешь и не учишься!..
- Ну, научи! Научи! На какие деньги ты живЁшь? За что тебе тысячи
платят, если ты ничего не создаЁшь?
И вот тут не нашЁлся прокурор; очень ясно - а сразу не скажешь. Только
крикнул:
- А тебе в твоЁм институте тысячу восемьсот - за что?..
- Душан, Душан, - размягчЁнно вздохнул Макарыгин. - Что мне с
дочерью делать?
Лицу Макарыгина большие отставленные уши были как крылья сфинксу.
Странно выглядело на этом лице растерянное выражение.
- Как это могло случиться, Душан? Когда мы гнали Колчака - могли мы
думать, что такая будет нам благодарность от детей?.. Ведь если приходится
им с трибуны в чЁм-нибудь поклясться перед партией, они, сукины дети, эту
клятву такой скороговоркой бормочут, будто им стыдно.
Он рассказал сцену с туфлей.
- Как я правильно должен был ей ответить, а?
Радович достал из кармана грязноватый кусок замши и протирал им стЁкла
очков. Когда-то всЁ это Макарыгин знал, но до чего же стал дремуч.
- Надо было ответить?.. Накопленный труд. Образование, специальность
- накопленный труд, за них платят больше. - Надел очки. И посмотрел на
прокурора решительно: - Но вообще, девчЁнка права! Нас об этом пре- {106}
дупреждали.
- Кто-о? - изумился прокурор.
- Надо уметь учиться и у врагов! - Душан поднял руку с сухим перстом.
- "Слезами залит мир безбрежный"? А ты получаешь многие тысячи? А уборщица
двести пятьдесят рублей?
Одна щека Макарыгина задЁргалась отдельно. Зол стал Душан, из зависти,
что у самого ничего нет.
- Ты - обезумел в своей пещере! Ты утратил связь с реальной жизнью!
Ты так и пропадЁшь! Что же мне - идти завтра и просить, чтобы мне платили
двести пятьдесят? А как я буду жить? Да меня выгонят как сумасшедшего! Ведь
другие-то не откажутся!
Душан показал рукой на бюст Ленина:
- А как Ильич в гражданскую войну отказывался от сливочного масла? От
белого хлеба? Его не считали сумасшедшим?
Слеза послышалась в голосе Душана.
Макарыгин защитился распяленной ладонью:
- Тш-ш-ш! И ты поверил? Ленин без сливочного масла не сидел, не
беспокойся. Вообще в Кремле уже тогда была неплохая столовая.
Радович поднялся и отсиженною ногой хромнул к полочке, схватил рамку с
фотографией молодой женщины в кожанке с маузером:
- А Лена со Шляпниковым не была заодно, не помнишь? А рабочая
оппозиция что говорила, не помнишь?
- Поставь! - приказал побледневший Макарыгин. - Памяти еЁ не шевели!
Зубр! Зубр!
- Нет, я не зубр! Я хочу ленинской чистоты! - Радович снизил голос.
- У нас ничего не пишут. В Югославии - рабочий контроль на производстве.
Там...
Макарыгин неприязненно усмехнулся.
- Конечно, ты - серб, сербу трудно быть объективным. Я понимаю и
прощаю. Но...
Но - дальше была грань. Радович погас, смолк, съЁжился снова в
маленького пергаментного человечка.
- Договаривай, договаривай, зубр! - враждебно требовал Макарыгин. -
Значит, полуфашистский режим в Югославии - это и есть социализм? А у нас
значит - перерождение? Старые словечки! Мы их давно слышали, {107} только
уж на том свете те, кто их произносил. Тебе осталось ещЁ сказать, что в
схватке с капиталистическим миром мы обречены на гибель. Да?
- Нет! Нет! - убеждЁнный и озарЁнный лучами провидения, снова
всплеснулся Радович. - Этому не бывать! Капиталистический мир разъедается
несравненно худшими противоречиями! И, как гениально предсказывал Владимир
Ильич, я твердо верю: мы скоро будем свидетелями вооружЁнного столкновения
за рынки сбыта между СоединЁнными Штатами и Англией!


<< 62. Два зятя || 64. Первыми вступали в города >>




Cтатья опубликована на сайте "Солженицын. Сайт об Александре Исаевиче Солженицыне. Книги Солженицына, рассказы, крохотки":
https://solzhenicyn.ru

Адрес статьи:
https://solzhenicyn.ru/modules/myarticles/article_storyid_440.html