Добро пожаловать к Солженицыну


94. Всегда врасплох

Дата:  31.8.08 | Раздел: В круге первом


94. Всегда врасплох

А на шарашке тоже было время завтрака и утреннего чая.
День этот, не предвещавший с утра ничего особенного, отмечен был сперва
только придирчивостью старшего лейтенанта Шустермана: он готовился к сдаче
смены и старался помешать арестантам спать после подъЁма. И прогулка была
неладная: после вчерашнего таяния взял ночью морозец - и прогулочные
торЁные дорожки обняла гололедица. Многие зэки выходили, делали один круг,
оскользаясь, и возвращались в тюрьму. В камерах же зэки, сидевшие на
кроватях кто внизу, а кто, свесив или поджав ноги, вверху, не спешили
вставать, а тЁрли грудь, зевали, начинали "с утра пораньше" невесело шутить
друг над другом, над своей злополучной судьбой, {366} да рассказывали сны -
любимое арестантское занятие.
Но хотя среди этих снов были и переход мутного потока по мостику, и
натягивание на себя длинных сапог - не было, однако, сна, который бы ясно
предсказывал гуртовой этап.
Сологдин с утра, как обычно, ходил на дрова. Он и ночью держал окно
приотворенным, а уходя на дрова, отворил его ещЁ шире.
Рубин, головой лежавший к тому же окну, не говорил с Сологдиным ни
слова. Он и сегодня ночью страдал бессонницей, лЁг поздно, ощутил теперь
холодную тягу из окна, - но не стал вмешиваться в действия обидчика, а
надел меховую шапку со спущенными ушами, телогрейку, в таком виде укрылся с
головой одеялом и лежал подобранным кулЁм, не вставая на завтрак,
пренебрегая увещеваниями Шустермана и общим шумом в комнате, - стараясь
дотянуть часы сна.
Потапов из первых встал, гулял, из первых позавтракал, уже попил и чаю,
уже заправил койку в жЁсткий параллелепипед, сидел читал газету - но душой
рвался на работу (ему предстояло сегодня градуировать интересный прибор, им
самим сделанный).
Каша на завтрак была пшЁнная, поэтому многие завтракать не шли.
Герасимович, напротив, долго сидел в столовой, аккуратно и неторопливо
вкладывая в рот маленькие кванты каши. Невозможно было со стороны
предположить в нЁм теоретика дворцового переворота.
Из другого угла полупустой столовой Нержин глядел на него и размышлял,
верно ли отвечал ему вчера. Сомнение есть добросовестность познания, но до
какого же рубежа отступать в сомнении? Действительно, если нигде в мире не
останется свободного слова, "Таймс" будет послушно перепечатывать "Правду",
негры с Замбези - подписываться на заЁм, луарские колхозники - гнуться за
трудодни, партийные хряки - отдыхать за десятью заборами в калифорнийских
садах - для чего тогда останется жить?
До каких же пор уклоняться за "не знаю"?
Вяло отзавтракав, Нержин взобрался на последние пятнадцать свободных
минут к себе на верхнюю койку, {367} лег и смотрел в купол потолка.
В комнате продолжалось обсуждение события с Руськой. Ночевать он не
приходил и уже точно, что был арестован. В тюремном штабе содержалась
маленькая тЁмная клетушка, там его заперли.
Говорили не вполне открыто, не называли его вслух двойником, но
подразумевали. Говорили в том смысле, что паять ему срока уже некуда - но
не переквалифицировали б ему, гады, двадцать пять ИТЛ на двадцать пять
одиночного (в тот год уже строились новые тюрьмы из камер-одиночек и всЁ
больше входило в моду одиночное заключение). Конечно, Шикин не станет
оформлять дело на двойничество. Но не обязательно же обвинять человека
именно в том, в чЁм он виноват: если он белобрысый, можно обвинить, что он
чернявый - а дать приговор такой же, какой дают за белобрысого.
Глеб не знал, далеко ли зашло у Руськи с Кларой, и надо ли, осмелиться
ли успокоить еЁ? И как?
Рубин сбросил одеяло и предстал под общий хохот в меховой шапке и в
телогрейке. Смех лично над собой он, впрочем, сносил всегда безобидно, он не
терпел смеха над социализмом. Сняв шапку, но оставаясь в телогрейке и не
спуская ног на пол для одевания, так как это не имело теперь большого смысла
(сроки прогулки, умывания и завтрака всЁ равно были упущены), - Рубин
попросил налить ему стакан чая - и, сидя в постели, со всклоченной бородой,
бесчувственно вкладывал в рот белый хлеб с маслом и вливал горячую жидкость,
- сам же, не продравши глаз, ушЁл в чтение романа Эптона Синклера, который
держал одной рукой рядом со стаканом. В настроении он был самом мрачном.
По шарашке уже шЁл утренний обход. Заступал младшина. Он считал головы,
а объявления делал Шустерман. Войдя в полукруглую комнату, Шустерман, как и
в предыдущих, объявил:
- Внимание! ЗаключЁнным объявляется, что после ужина никто не будет
допускаться на кухню за кипятком, - и по этому вопросу не стучать и не
вызывать дежурного!
- Это чьЁ распоряжение? - бешено взвопил Прянчиков, выскакивая из
пещеры составленных двухэтаж- {368} ных коек.
- Начальника тюрьмы, - веско ответил Шустерман.
- Когда оно сделано??
- Вчера.
Прянчиков потряс над головой кулаками на тонких худых руках, словно
призывая в свидетели небо и землю.
- Это не может быть!! - протестовал он. - В субботу вечером мне сам
министр Абакумов обещал, что по ночам кипяток будет! Это по логике вещей!
Ведь мы работаем до двенадцати ночи!
Раскат арестантского хохота был ему ответом.
- А ты не работай до двенадцати, му...к, - пробасил ДвоетЁсов.
- Мы не можем держать ночного повара, - рассудительно объяснил
Шустерман.
И затем, взяв из рук младшины список, Шустерман гнетущим голосом, от
которого сразу всЁ стихло, объявил:
- Внимание! Сейчас на работу не выходят и собираются на этап... Из
вашей комнаты: Хоробров! Михайлов! Нержин! СЁмушкин!.. Готовьте казЁнные
вещи к сдаче!
И проверяющие вышли.
Но четыре выкрикнутых фамилии как вихрем закружили всЁ в комнате.
Люди покинули чай, оставили недоеденные бутерброды и бросились друг ко
другу и к отъезжающим. Четыре человека из двадцати пяти - это была
необычная, обильная жатва жертв. Заговорили все разом, оживлЁнные голоса
смешивались с упавшими и презрительно-бодрыми. Иные встали во весь рост на
верхних койках, размахивали руками, другие взялись за голову, третьи что-то
горячо доказывали, бия себя в грудь, четвЁртые уже вытряхивали подушки из
наволочек, а в общем вся комната представляла собой такой разноречивый
разворох горя, покорности, озлобления, решимости, жалоб и расчЁтов, и всЁ
это сгромождено в тесноте и в несколько этажей, что Рубин встал с кровати,
как был, в телогрейке, но в кальсонах, и зычно крикнул:
- Исторический день шарашки! Утро стрелецкой {369} казни!
И развЁл руками перед общей картиной. ОживлЁнный вид его вовсе не
значил, что он рад этапу. Он равно бы смеялся и над собственным отъездом.
Перед красным словцом у него не устаивала ни одна святыня.
Этап - это такая же роковая грань в жизни арестанта, как в жизни
солдата - ранение. И как ранение может быть лЁгким или тяжЁлым, излечимым
или смертельным, так и этап может быть близким или далЁким, развлечением или
смертью.
Когда читаешь описание мнимых ужасов каторжной жизни у Достоевского, -
поражаешься: как покойно им было отбывать срок! ведь за десять лет у них не
бывало ни одного этапа!
Зэк живЁт на одном и том же постоянном месте, привыкает к своим
товарищам, к своей работе, к своему начальству. Как бы ни был он чужд
стяжанию, неизбежно он обрастает: у него появляется или присланный с воли
фибровый или сработанный в лагере фанерный чемодан. У него появляются:
рамочка, куда он вставляет фотографию жены или дочери; тряпичные тапочки, в
которых он ходит после работы по бараку, а на день прячет от обыска;
возможно даже, что он закосил лишние хлопчатобумажные брючки или не сдал
старые ботинки - и всЁ это перепрятывает от инвентаризации к
инвентаризации. У него есть даже своя иголка, его пуговицы надЁжно пришиты,
и ещЁ у него хранится пара запасных. В кисете у него водится табачок.
А если он фраер - он держит ещЁ зубной порошок и иногда чистит зубы. У
него накопляется пачка писем от родных, заводится собственная книга,
обмениваясь которой, он прочитывает все книги лагеря.
Но как гром ударяет над его маленькой жизнью этап - всегда без
предупреждения, всегда подстроенный так, чтобы застать зэка врасплох и в
последнюю возможную минуту. И вот торопливо рвутся в очко уборной письма
родных. И вот конвой - если этап предстоит телячьими красными вагонами -
отрезает у зэка все пугови- {370} цы, а табак и зубной порошок высыпает на
ветер, ибо ими в пути может быть ослеплЁн конвоир. И вот конвой - если этап
будет пассажирскими вагон-заками - ожесточЁнно топчет чемоданы, не
влезающие в узкую вагонную камеру, а заодно ломает и рамочку от фотографии.
В обоих случаях отбирают книги, которых нельзя иметь в дороге, иголку,
которой можно перепилить решЁтку и заколоть конвоира, отметают как хлам
тряпичные тапочки и отбирают в пользу лагеря лишнюю пару брюк.
И очищенный от греха собственности, от наклонности к оседлой жизни, от
тяготения к мещанскому уюту (справедливо заклеймЁнному ещЁ Чеховым), от
друзей и от прошлого, зэк берЁт руки за спину и в колонне по четыре ("шаг
вправо, шаг влево - конвой открывает огонь без предупреждения!"),
окружЁнный псами и конвойными, идЁт к вагону.
Вы все видели его в этот момент на наших железнодорожных станциях, -
но спешили трусливо потупиться, верноподданно отвернуться, чтобы конвойный
лейтенант не заподозрил вас в чЁм плохом и не задержал бы.
Зэк вступает в вагон - и вагон прицепляют рядом с почтовым. Глухо
обрешеченный с обеих сторон, не просматриваемый с платформ, он идЁт по
мирному расписанию и везЁт в своей замкнутой душной тесноте сотни
воспоминаний, надежд и опасений.
Куда везут? Этого не объявляют. Что ждЁт зэка на новом месте? Медные
рудники? Лесоповал? Или заветная сельхоз-подкомандировка, где порой удаЁтся
испечь картошечку и можно есть от пуза скотий турнепс? Скрутит ли зэка цынга
и дистрофия от первого же месяца общих работ? Или ему посчастливится дать
лапу, встретить знакомого - и он зацепится дневальным, санитаром или даже
помощником каптЁра? И разрешат ли на новом мете переписку? Или на много лет
пресекутся от него письма, и родные причтут его к мертвецам?..
Может быть, он и не доедет до места назначения? В телячьем вагоне умрЁт
от дизентерии? оттого, что шесть суток эшелон будут гнать без хлеба? Или
конвой забьЁт его молотками за чей-то побег? Или в конце пути из нетопленной
теплушки будут выбрасывать, как дрова, око- {371} ченевшие трупы зэков?
Красные эшелоны идут до СовГавани месяц...
Помяни, Господи, тех, кто не доехал!
И хотя с шарашки отпускали мягко, оставляли зэкам до первой тюрьмы даже
бритвы - все эти вопросы с их вечной силой щемили сердца тех двадцати
арестантов, которые при утреннем обходе комнат во вторник были выкликнуты на
этап.
Беззаботная полу-вольная жизнь шарашечных зэков для них кончилась.



<< 93. Второе дыхание || 95. Прощай, шарашка! >>




Cтатья опубликована на сайте "Солженицын. Сайт об Александре Исаевиче Солженицыне. Книги Солженицына, рассказы, крохотки":
https://solzhenicyn.ru

Адрес статьи:
https://solzhenicyn.ru/modules/myarticles/article_storyid_409.html