Добро пожаловать к Солженицыну


Глава 4. Архипелаг каменеет

Дата:  24.8.08 | Раздел: Архипелаг Гулаг (том 2)


Глава 4. Архипелаг каменеет

А часы истории - били.

В 1934 году на январском пленуме ЦК и ЦКК (уже, вероятно обдумывая, скольких ему надо будет скоро убирать), Великий Вождь объявил, что отмирание государства (которого чаяли чуть ли не с 1920-го года) придёт через... максимальное усиление государственной власти!

Это было так неожиданно-гениально, что не всякому умишке дано было объять, но Вышинский состоял на своём подручном месте и сразу же подхватил: "и, значит, максимальное укрепление исправительно-трудовых учреждений"!1

Вступление в социализм через максимальное укрепление тюрьмы! - это не юмористический журнал сострил, это сказал генеральный прокурор Советского

Союза! Так что "ежовые рукавицы" готовились и без Ежова.

Ведь вторая пятилетка, кто помнит (да ведь никто у нас ничего не помнит! память - самое слабое место русских, особенно - память на злое),

вторая пятилетка среди своих блистательных (по сей день не выполненных)

задач имела и такую: "искоренение пережитков капитализма в сознании людей".

Значит, и закончить это искоренение надо было в 1938 году. Рассудите сами, чем же было их так быстро искоренять?

"Советские места лишения свободы на пороге второй пятилетки ни в какой мере не только не теряют, но даже усиливают своё значение" (! года не прошло от предсказания Когана, что лагерей вообще скоро не будет. Но он же не знал январского пленума!) "В эпоху вступления в социализм роль исправительно-трудовых учреждений как орудия пролетарской диктатуры, как органа репрессии, как средства принуждения и воспитания (принуждение уже на первом месте!) должна еще больше возрасти и усилиться"2 (а иначе комсоставу НКВД при социализме что ж - пропади?)

Кто упрекнёт нашу Передовую Теорию, что она отставала от практики? Всё это чёрным по белому печаталось, да мы читать еще не умели. 1937-й год был публично предсказан и обоснован.

И сшиблены были мохнатой рукой все фитюльки и бантики. Трудколлективы? Запретить! Еще чего выдумали - самоуправление в лагере! Лучше бригады всё

равно ничего не придумаешь. Какие еще там политбеседы? Отставить.

Заключённых присылают работать - а понимать им не обязательно. На Ухте объявили "ликвидацию последней вагонки"? Политическая ошибка! - а что, на пружинные койки будем их класть? Втиснуть им вагонок, да вдвое! Зачёты?

Зачёты - в первую очередь отменить! - что ж, судам вхолостую работать? А кому уже зачёты начислены? Считать недействительными (1937 год). В каких-то

лагерях еще свидание дают? Запретить повсеместно. В какой-то тюрьме труп священника выдали на волю для похорон? Да вы с ума сошли, вы даёте повод для антисоветских демонстраций. За это - наказать примерно! Разъяснить: трупы

умерших принадлежат ГУЛагу, а могилы - совсекретны. Профтехкурсы для заключённых? Распустить! Надо было на воле учиться. Что' ВЦИК, какой ВЦИК?

за подписью Калинина?.. У нас не ПТУ, у нас НКВД. На волю выйдут - пусть учат сами. Графики, диаграммы? Содрать со стен, стены побелить. Можно и не

белить. Это что за ведомость? Зарплата заключённым? Циркуляр ГУМЗака от

25.11.26., двадцать пять процентов от ставки рабочего соответствующей

квалификации в госпромышленности? Молчать! Разорвать! Самих зарплаты лишим!

Заключённому, да еще платить! Спасибо пусть скажет, что не расстреляли.

Исправительно-трудовой кодекс 1933 года? Забыть навсегда, изъять из всех

лагерных сейфов! "Всякое нарушение общесоюзных кодексов о труде... только по согласованию в ВЦСПС"? Да неужели же НАМ идти в ВЦСПС? Что такое ВЦСПС? - тьфу и нету! Статья 75-я - "при более тяжелой работе увеличивается паёк"? Кру-гом! При более лёгкой - уменьшается. Вот так, и фонды целы.

Исправительно-трудовой кодекс с его сотнями статей как акула проглотила, и не только потом двадцать пять лет никто его не видел, но даже и названия такого не подозревали.

Тряханули Архипелаг - и убедились, что еще начиная с Соловков и тем более во времена каналов вся лагерная машина недопустимо разболталась.

Теперь эту слабину выбирали.

Прежде всего никуда не годилась охрана, это не лагеря были вовсе: на вышках часовые только по ночам; на вахте одинокий невооруженный вахтёр, которого можно уговорить и пройти на время; фонари на зоне допускались керосиновые; несколько десятков заключённых сопровождал на работу одинокий стрелок. Теперь потянули вдоль зон электрическое освещение (при политически-надежных электриках и мотористах). Стрелки охраны получили боевой устав и военную подготовку. В обязательные служебные штаты были включены охранные овчарки, со своими собаководами, тренерами и отдельным уставом. Лагеря приняли, наконец, вполне современный, известный нам вид.

Здесь не перечислить, во скольких бытовых мелочах был зажат и острожен лагерный режим. И сколько было обнаружено дырок, через которые воля еще могла наблюдать за Архипелагом. Все эти связи теперь были прерваны, дырки заткнуты, изгнаны еще какие-то там последние "наблюдательные комиссии".3 Попутно и лагерные фаланги, хотя в них, кажется, уже отсвечивал социализм, были в 1937 году для отлики от Франко переименованы в колонны. Лагерная оперчасть, которая до сих пор считалась с задачами общей работы и плана, теперь приобрела самодовлеющее руководящее значение в ущерб любой производственной работе, любому штату специалистов. Не разогнали, правда, лагерное КВЧ, но отчасти и потому, что через них удобно собирать доносы и вызывать стукачей.

И железный занавес опустился вокруг Архипелага. Никто кроме офицеров и сержантов НКВД не мог больше входить и выходить через лагерную вахту. Установился тот гармоничный порядок, который и сами зэки скоро привыкнут считать единственно-мыслимым, каким и будем мы его описывать в этой части книги - уже без кумачовых тряпок и больше трудовым, чем "исправительным".

И тогда-то оскалились волчьи зубы! И тогда-то зинули бездны Архипелага!

- В КОНСЕРВНЫЕ БАНКИ ОБУЮ, А НА РАБОТУ ПОЙДЕШЬ!

- ШПАЛ НЕ ХВАТИТ - ВАС ПОЛОЖУ!

Вот тогда-то, провезя по Сибири товарные эшелоны с пулеметом на каждой третьей крыше, Пятьдесят Восьмую загоняли в котлованы, чтобы надежнее содержать. Тогда-то, еще до первого выстрела Второй Мировой войны, еще когда вся Европа танцевала фокстроты, - в Мариинском распреде (внутрилагерной

пересылке Мариинских лагерей) не успевали бить вшей и сметали их с одежды

полыневыми метелками. Вспыхнул тиф - и за короткое время 15.000 (пятнадцать

тысяч) умерших сбросили в ров - скрюченными, голыми, для экономии срезав с

них даже домашние кальсоны. (О тифе на Владивостокской транзитке мы уже

поминали).

И только с одним приобретением прошлых лет ГУЛаг не расстался: с поощрением шпаны, блатных. Блатным еще последовательней отдавали все "командные высоты" в лагере. Блатных еще последовательней натравливали на Пятьдесят Восьмую, допускали беспрепятственно грабить её, бить и душить. Урки стали как бы внутрилагерной полицией, лагерными штурмовиками. (В годы войны во многих лагерях полностью отменили надзорсостав, доверив его работу комендатуре - "ссученным ворам", сукам - и суки действовали еще лучше

надзора: ведь им-то никакое битьё не воспрещалось.)

Говорят, что в феврале-марте 1938 года была спущена по НКВД секретная инструкция: уменьшить количество заключённых! (не путем их роспуска, конечно). Я не вижу здесь невозможного: это была логичная инструкция, потому что не хватало ни жилья, ни одежды, ни еды. ГУЛаг изнемогал.

Тогда-то легли вповалку гнить пеллагрические. Тогда-то начальники конвоев стали проверять точность пулеметной пристрелки по спотыкающимся зэкам. Тогда-то, что ни утро, поволокли дневальные мертвецов на вахту, в штабеля.

На Колыме, этом Полюсе холода и жестокости в Архипелаге, тот же перелом прошел с резкостью, достойной Полюса.

По воспоминаниям Ивана Семеновича Карпунича-Бравена (бывшего комдива 40 и комкора 12, недавно умершего с неоконченными и разрозненными записями) на Колыме установился жесточайший режим питания, работы и наказаний. Заключенные голодали так, что на ключе Заросшем съели труп лошади, который пролежал в июле более недели, вонял, и весь шевелился от мух и червей. На прииске Утином зэки съели полбочки солидола, привезенного для смазки тачек. На Мылге питались ягелем как олени. - При заносе перевалов выдавали на

дальних приисках по ста граммов хлеба в день, никогда не восполняя за

прошлое. - Многочисленных доходяг, не могущих идти, на работу тащили санями

другие доходяги, еще не столь оплывшие. Отстающих били палками и догрызали

собаками. На работе при 45 градусов мороза запрещали разводить огонь и

греться (блатарям - разрешалось). Сам Карпунич испытал и "холодное ручное

бурение" двухметровым стальным буром и отвозку "торфов" (грунта со щебенкой

и валунами) при 50 градусах ниже нуля на санях, в которые впрягались четверо

(сани были из сырого леса и короб на них - из сырого горбыля); пятым шел

при них толкач-урка "отвечающий за выполнение плана" и бил их дрыном. - Не

выполняющих норм (а что значит - не выполняющих? Ведь выработка Пятьдесят

Восьмой всегда воровски переписывалась блатным) начальник лагпункта Зельдин наказывал так: зимой в забое раздевать донага, обливать холодной водой и так пусть бежит в лагерь; летом - опять же раздевать донага, руки назад

привязывать к общей жерди и выставлять прикованных под тучу комаров (охранник стоял под накомарником). Наконец, и просто били прикладами и бросали в изолятор.

Возразят, что здесь ничего нового и нет никакого развития: что это примитивный возврат от крикливо-воспитательных Каналов к откровенным Соловкам. Ба! А может - это гегельская триада: Соловки-Беломор-Колыма?

Тезис-антитезис-синтез? Отрицание отрицания, но обогащенное?

Например вот кареты смерти как будто не было на Соловках? Это - по воспоминаниям Карпунича на ключе Марисном (66-й км Среднеканской трассы).

Целую декаду терпел начальник невыполнение нормы. Лишь на десятый день связали в изолятор на штрафной паёк, и еще выводили на работу. Но кто и при этом не выполнял нормы - для тех была карета - поставленный на тракторные

сани сруб 5х3х1,8 метра из сырых брусьев, скрепленных строительными скобами. Небольшая дверь, окон нет и внутри ничего, никаких нар. Вечером самых провинившихся, отупевших и уже безразличных, выводили из штрафного изолятора, набивали в карету, запирали огромным замком и отвозили трактором на 3- 4 км от лагеря, в распадок. Некоторые изнутри кричали, но трактор отцеплялся и на сутки уходил. Через сутки отпирался замок, и трупы выбрасывали. Вьюги их заметут.

На Мылге (подОЛПе Эльгена) при начальнике Гаврике для невыполняющих нормы женщин эти наказания были мягче: просто неотапливаемая палатка зимой (но можно выбежать и бегать вокруг), а на сенокосе при комарах -

незащищенный прутяной шалаш (воспоминания Слиозберг).

Ожесточение колымского режима внешне было ознаменовано тем, что начальником УСВитлага (Управления Северо-Восточных лагерей) был назначен Гаранин, а начальником Дальстроя вместо комдива латышских стрелков Э. Берзина - Павлов. (Кстати, совсем ненужная чехарда из-за сталинской

подозрительности. Отчего не мог бы послужить новым требованиям и старый

чекист Берзин со товарищи? Неужели бы дрогнул?)

Тут отменили (для Пятьдесят Восьмой) последние выходные, летний рабочий день довели до 14 часов, морозы в 45 и 50 градусов признали годными для работы, и "актировать" день разрешили только с 55 градусов. (По произволу отдельных начальников выводили и при 60 градусах). На прииске Горном (опять плагиат с Соловков) отказчиков привязывали веревками к саням и так волокли в забой. Еще приняли на Колыме, что конвой не просто сторожит заключённых, но отвечает за выполнение ими плана, и должен не дремать, а вечно их подгонять.

Еще и цынга, без начальства, валила людей.

Но и этого всего казалось мало, еще недостаточно режимно, еще недостаточно уменьшалось количество заключённых. И начались "гаранинские расстрелы", прямые убийства. Иногда под тракторный грохот, иногда и без. Многие лагпункты известны расстрелами и массовыми могильниками: и Оротукан, и ключ Полярный, и Свистопляс, и Аннушка, и даже сельхоз Дукча, но больше других знамениты этим прииск Золотистый (начальник лагпункта Петров, оперуполномоченные Зеленков и Анисимов, начальник прииска Баркалов, начальник райотдела НКВД Буров) и Серпантинка. На Золотистом выводили днем бригады из забоя - и тут же расстреливали кряду. (Это не взамен ночных

рассгрелов, те - сами собой.) Начальник Юглага Николай Андреевич Агланов,

приезжая туда, любил выбирать на разводе какую-нибудь бригаду, в чем-нибудь

виновную, приказывал отвести её в сторонку - и в напуганных, скученных

людей сам стрелял из пистолета, сопровождая радостными криками. Трупы не

хоронили, они в мае разлагались - и тогда уцелевших доходяг звали

закапывать их - за усиленный паёк, даже и со спиртом. На Серпантинке

расстреливали каждый день 30-50 человек под навесом близ изолятора. Потом

трупы оттаскивали на тракторных санях за сопку. Трактористы, грузчики и

закопщики трупов жили в отдельном бараке. После расстрела Гаранина

расстреляли и всех их. Была там и другая техника: подводили к глубокому

шурфу с завязанными глазами и стреляли в ухо или в затылок. (Никто не

рассказывает о каком-либо сопротивлении). Серпантинку закрыли и сравняли с

землёй тот изолятор и всё приметное связанное с расстрелами, и засыпали те

шурфы.4 На тех же приисках, где расстрелы не велись - зачитывались или

вывешивались афишки с кружными буквами фамилий и мелкими мотивировками: "за

контрреволюционную агитацию", "за оскорбление конвоя", "за невыполнение

нормы".

Расстрелы останавливались временами потому, что план по золоту проваливался, а по замёрзшему Охотскому морю не могли подбросить новой порции заключённых (М. И. Кононенко ожидал так на Серпантинке расстрела больше полугода, и остался жив.)

Кроме того проступило ожесточение в набавке новых сроков. Гаврик на Мылге оформлял это картинно: впереди на лошадях ехали с факелами (полярная ночь), а сзади на верёвках волокли по земле за новым делом в райНКВД ( 30 километров). На других лагпунктах совсем буднично: УРЧи подбирали по карточкам, кому уже подходят концы нерасчётливо-коротких сроков, вызывали сразу пачками по 80-100 человек и дописывали каждому новую десятку (Р. В. Ретц).

Я почти исключаю Колыму из охвата этой книги. Колыма в Архипелаге - отдельный материк, она достойна своих отдельных повествований. Да Колыме и

"повезло": там выжил Варлам Шаламов и уже написал много; там выжила Евгения

Гинзбург, О. Слиозберг, Н. Суровцева, Н. Гранкина и другие - и все написали мемуары.5 Я только разрешу себе привести здесь несколько строк В. Шаламова о гаранинских расстрелах:

"Много месяцев день и ночь на утренних и вечерних поверках читались бесчисленные расстрельные приказы. В 50-градусный мороз музыканты из бытовиков играли туш перед чтением и после чтения каждого приказа. Дымные бензиновые факелы разрывали тьму... Папиросная бумага приказа покрывалась инеем и какой-нибудь начальник, читающий приказ, стряхивал снежинки с листа рукавицей, чтобы разобрать и выкрикнуть очередную фамилию расстрелянного" .

Так Архипелаг закончил 2-ю пятилетку и, стало быть, вошел в социализм.

___

Начало войны сотрясло островное начальство: ход войны был поначалу таков, что, пожалуй, мог привести и к крушению всего Архипелага, а как бы и не к ответу работодателей перед рабочими. Сколько можно судить по впечатлениям зэков из разных лагерей, такой уклон событий породил два разных поведения у хозяев. Одни, поблагоразумней или потрусоватей, умягчили свой режим, разговаривать стали почти ласково, особенно в недели военных поражений. Улучшить питание или содержание они конечно не могли. Другие, поупрямей и позлобней, наоборот, стали содержать Пятьдесят Восьмую еще круче и грознее, как бы суля им смерть прежде всякого освобождения. В большинстве лагерей заключённым даже не объявили о начале войны - наше необоримое

пристрастие к скрытности и лжи! - лишь в понедельник зэки узнавали от

расконвоированных и от вольных. Где и было радио (Усть-Вымь, многие места

Колымы) - упразднили его на всё время наших военных неудач. В том же Усть-вымьлаге вдруг запретили писать письма домой (а получать можно) - и родные решили, что их тут расстреляли. В некоторых лагерях (нутром

предчувствуя направление будущей политики!) Пятьдесят Восьмую стали отделять от бытовиков в особые строго охраняемые зоны, ставили на вышках пулемёты и даже так говорили перед строем: "Вы здесь - заложники! - (Ах, шипуча

зарядка Гражданской войны! Как трудно эти слова забываются, как легко вспоминаются!) - Если Сталинград падет - всех вас перестреляем!" С этим

настроением и выспрашивали туземцы о сводках: стоит Сталинград или уже свалили. - На Колыме в такие спецзоны стягивали немцев, поляков и приметных

из Пятьдесят Восьмой. Но поляков тут же (август 1941) стали вообще освобождать.6

Всюду на Архипелаге (вскрыв пакеты мобилизационных предписаний) с первых дней войны прекратили освобождение Пятьдесят Восьмой. Даже были случаи возврата с дороги уже освобожденных. В Ухте 23 июня группа освободившихся уже была за зоной, ждали поезда - как конвой загнал назад и

еще ругал: "через вас война началась!" Карпунич получил бумажку об

освобождении 23 июня утром, но еще не успел уйти за вахту, как у него

обманом выманили: "А покажите-ка!" Он показал - и остался в лагере еще на 5

лет. Это считалось - до особого распоряжения. (Уже война кончилась, а во

многих лагерях запрещали даже ходить в УРЧ и спрашивать - когда же

освободят. Дело в том, что после войны на Архипелаге некоторое время людей

не хватало, и многие местные управления, даже когда Москва разрешила

отпускать - издавали свои собственные "особые распоряжения", чтобы удержать

рабочую силу. Именно так была задержана в Карлаге Е. М. Орлова - и из-за

того не поспела к умирающей матери.)

С начала войны (по тем же, вероятно, мобпредписаниям) уменьшились нормы питания в лагерях. Всё ухудшались с каждым годом и сами продукты: овощи заменялись кормовою репой, крупы - викой и отрубями. (Колыма снабжалась из

Америки, и там, напротив, появился белый хлеб кое-где). Но на важных производствах от ослабления арестантов падение выработки было так велико (в 5 и в 10 раз), что сочли выгодным вернуть довоенные нормы. Многие лагерные производства получили оборонные заказы - и оборотистые директора таких

заводиков иногда умудрялись подкармливать зэков добавочно, с подсобных хозяйств. Где платили зарплату, то по рыночным ценам войны это было (30 рублей) - меньше одного килограмма картофеля в месяц.

Если лагерника военного времени спросить, какова его высшая, конечная и совершенно недостижимая цель, он ответил бы: "один раз наесться вволю черняшки - и можно умереть". Здесь хоронили в войну никак не меньше, чем на

фронте, только не воспето поэтами. Л. А. Комогор в "слабосильной команде"

всю зиму 1941-42 года был на этой лёгкой работе: упаковывал в гробовые

обрешетки из четырёх досок по двое голых мертвецов валетами и по 30 ящиков

ежедён. (Очевидно, лагерь был близкий, поэтому надо было упаковывать.)

Прошли первые месяцы войны - и страна приспособилась к военному ладу жизни; кто надо - ушел на фронт, кто надо - тянулся в тылу, кто надо -

руководил и утирался после выпивки. Так и в лагерях. Оказалось, что напрасны

были страхи, что всё - устойчиво, что как заведена эта пружина в 37-м, так

и дальше давит без отказу. Кто поначалу заискивал перед зэками - теперь

лютел, и не было ему меры и остановки. Оказалось, что формы лагерной жизни

однажды определены правильно и будут такими довеку.

Семь лагерных эпох будут спорить перед вами, какая из них была хуже для человека - склоните ухо к военной. Говорят и так: кто в войну не сидел - тот и лагеря не отведал.

Вот зимою с 41-го на 42-й лагпункт Вятлага: только в бараках ИТР и мехмастерских теплится какая-то жизнь, остальные - замерзающее кладбище (а

занят Вятлаг заготовкою именно дров - для Пермской ж-д).

Вот что такое лагеря военных лет: больше работы - меньше еды - меньше топлива - хуже одежда - свирепей закон - строже кара - но и это еще не всё. Внешний протест и всегда был отнят у зэков - война отнимала еще и внутренний. Любой проходимец в погонах, скрывающийся от фронта, тряс пальцем и поучал: "А на фронте как умирают?.. А на воле как работают? А в Ленинграде сколько получали?.." И даже внутренне нечего им было возразить. Да, на фронте умирали, лежа и в снегу. Да, на воле тянулись из жил и голодали. (И вольный трудфронт, куда из деревень забирали незамужних девок, где были лесоповал, семисотка, а на приварок - посудные ополоски, стоил любого лагеря.) Да, в ленинградскую блокаду давали еще меньше лагерного карцерного пайка. Во время войны вся раковая опухоль Архипелага оказалась (или выдавала себя) как бы важным нужным органом русского тела - она как бы тоже работала на войну! от неё тоже зависела победа! - и всё это ложным оправдывающим светом падало на нитки колючей проволоки, на гражданина начальника, трясущего пальцем, - и, умирая её гниющей клеточкой, ты даже лишен был предсмертного удовольствия её проклясть.

Для Пятьдесят Восьмой лагеря военного времени были особенно тяжелы накручиванием вторых сроков, это висело хуже всякого топора. Оперуполномоченные, спасая самих себя от фронта, открывали в устроенных захолустьях, на лесных подкомандировках, заговоры с участием мировой буржуазии, планы вооруженных восстаний и массовых побегов. Такие тузы ГУЛага, как Я. М. Мороз, начальник Ухтпечлага, особенно поощряли в своих лагерях следственно-судебную деятельность. В Ухтпечлаге как из мешка сыпались приговоры на расстрел и на 20 лет: "за подстрекательство к побегу", "за саботаж". - А сколько было тех, для кого не требовалось и суда, чьи

судьбы руководимы звёздными предначертаниями: не угодил Сикорский Сталину -

в одну ночь схватили на Эльгене тридцать полек, увезли и расстреляли.

Были многие зэки - это не придумано, это правда - кто с первых дней войны подавали заявления: просили взять их на фронт. Они отведали самого

густо-вонючего лагерного зачерпа - и теперь просились отправить их на фронт

защищать эту лагерную систему, и умереть за неё в штрафной роте! ("А

останусь жив - вернусь отсиживать срок")... Ортодоксы теперь уверяют, что

это они просились. Были и они (и уцелевшие от расстрелов троцкисты), но не

очень-то: они большей частью на каких-то тихих местах в лагере пристроились

(не без содействия коммунистов-начальников), здесь можно было размышлять,

рассуждать, вспоминать и ждать, а ведь в штрафной роте дольше трёх дней

головы не сносить. Этот порыв был не в идейности, нет, а в сердечности, -

вот это и был русский характер: лучше умереть в чистом поле, чем в гнилом

закуте! Развернуться, на короткое время стать "как все", не угнетенным

граждански. Уйти от здешней застойной обречённости, от наматывания вторых

сроков, от немой гибели. И у кого-то еще проще, но отнюдь не позорно: там

пока еще умереть, а сейчас обмундируют, накормят, напоят, повезут, можно в

окошко смотреть из вагона, можно с девками перебрасываться на станциях. И

еще тут было добродушное прощение: вы с нами плохо, а мы - вот как!

Однако государству не было экономического и организационного смысла делать эти лишние перемещения, кого-то из лагеря на фронт, а кого-то вместо него в лагерь. Определён был каждому свой круг жизни и смерти; при первом разборе попавший к козлищам, как козлище должен был и околеть. Иногда брали на фронт бытовиков с небольшими сроками, и не в штрафную, конечно, а в обычную действующую армию. Совсем не часто, но были случаи, когда брали и Пятьдесят Восьмую. Но вот Горшунова Владимира Сергеевича взяли в 43-м из лагеря на фронт, а к концу войны возвратили в лагерь же с надбавкой срока. Уж они меченые были, и оперуполномоченному в воинской части проще всего было мотать на них, чем на свеженьких.

Но и не вовсе пренебрегали лагерные власти этим порывом патриотизма. На лесоповале это не очень шло, а вот: "Дадим уголь сверх плана - это свет для Ленинграда!" "Поддержим гвардейцев минами!" - это забирало, рассказывают очевидцы. Арсений Фармаков, человек почтенный и темперамента уравновешенного, рассказывает, что лагерь их был увлечён работой для фронта; он собирался это и описать. Обижались зэки, когда не разрешали им собирать деньги на танковую колонну ("Джидинец").7

А награды - общеизвестны, их объявили вскоре после войны: дезертирам, жуликам, ворам - амнистия, Пятьдесят Восьмую - в Особые лагеря.

И чем ближе к концу войны, тем жесточе и жесточе становился режим для Пятьдесят Восьмой. Далеко ли забираться - в Джидинские и Колымские лагеря?

Под самой Москвой, почти в её черте, в Ховрине, был захудалый заводик Хозяйственного управления НКВД и при нём режимный лагерь, где командовал Мамулов - всевластный потому, что родной брат его был начальником

секретариата у Берии. Этот Мамулов кого угодно забирал с Краснопресненской пересылки, а режим устанавливал в своём лагерьке такой, какой ему нравился. Например, свидания с родственниками (в подмосковных лагерях повсюду широко разрешенные) он давал через две сетки, как в тюрьме. И в общежитиях у него был такой же тюремный порядок: много ярких лампочек, не выключаемых на ночь, постоянное наблюдение за тем, как спят, чтобы в холодные ночи не накрывались телогрейками (таких будили), в карцере у него был чистый цементный пол и больше ничего - тоже как в порядочной тюрьме. Но ни одно наказание,

назначенное им, не приносило ему удовлетворения, если сверх того и перед этим он не выбивал крови из носа виновного. Еще были приняты в его лагере ночные набеги надзора (мужчин) в женский барак на 450 человек. Вбегали внезапно с диким гиканьем, с командой: "Вста-ать рядом с постелями!" Полуодетые женщины вскакивали, и надзиратели обыскивали их самих и их постели с мелочной тщательностью, необходимой для поиска иголки или любовной записки. За каждую находку давался карцер. Начальник отдела главного механика Шклиник в ночную смену ходил по цехам, согнувшись гориллой, и чуть замечал, кто начинает дремать, вздрогнет головой, прикроет глаза - с

размаху метал в него железной болванкой, клещами, обрезком железа.

Таков был режим, завоеванный лагерниками Ховрина их работой для фронта: они всю войну выпускали мины. К этой работе заводик приспособил и наладил заключённый инженер (увы, его фамилии не могут вспомнить, но она не пропадёт, конечно), он создал и конструкторское бюро. Сидел он по 58-й и принадлежал к той отвратительной для Мамулова породе людей, которая не поступается своими мнениями и убеждениями. И этого негодяя приходилось терпеть! Но у нас нет незаменимых! И когда производство уже достаточно завертелось, к этому инженеру как-то днём при конторских (да нарочно при них! - пусть все знают, пусть рассказывают! - вот мы и рассказываем)

ворвались Мамулов с двумя подручными, таскали за бороду, бросали на пол,

били сапогами в кровь - и отправили в Бутырки получать второй срок за

политические высказывания.

Этот милый лагерёк находился в пятнадцати минутах электричкою от Ленинградского вокзала. Сторона не дальняя, да печальная.

(Зэки-новички, попав в подмосковные лагеря, цеплялись за них, если имели родственников в Москве, да и без этого: всё-таки казалось, что ты не срываешься в ту дальнюю невозвратную бездну, всё-таки здесь ты на краю цивилизации. Но это был самообман. Тут и кормили обычно хуже - с расчётом,

что большинство получает передачи, тут не давали даже белья. А главное,

вечные мутящие параши о дальних этапах клубились в этих лагерях, жизнь была

шаткая как на острие шила, невозможно было даже за сутки поручиться, что

проживешь их на одном месте.)

___

В таких формах каменели острова Архипелага, но не надо думать, что, каменея, они переставали источать из себя метастазы.

В 1939 году, перед финской войной, гулаговская alma mater Соловки, ставшие слишком близкими к западу, были переброшены северным морским путём в устье Енисея и там влились в создаваемый НорильЛаг, скоро достигший 75 тысяч человек. Так злокачественны были Соловки, что даже умирая, они дали еще один последний метастаз - и какой!

К предвоенным годам относится завоевание Архипелагом безлюдных пустынь Казахстана. Разрастается осьминогом гнездо карагандинских лагерей, выбрасываются плодотворные метастазы в Джезказган с его отравленной медной водой, в Моинты, в Балхаш. Рассыпаются лагеря и по северу Казахстана.

Пухнут новообразования в Новосибирской области (Мариинские лагеря), в Красноярском крае (Канские, КрасЛаг), в Хакассии, в Бурят-Монголии, в Узбекистане, даже в Горной Шории.

Не останавливается в росте излюбленный Архипелагом русский Север (УстьВымьЛаг, НыробЛаг, УсольЛаг) и Урал (ИвдельЛаг).

В этом перечислении много пропусков. Достаточно было написать "УсольЛаг", чтобы вспомнить, что в Иркутском Усолье тоже был лагерь.

Да просто не было такой области, Челябинской или Куйбышевской, которая не плодила бы своих лагерей.

Новый метод образования лагерей был применен после высылки немцев Повожья: целые сёла, как они есть, заключались в зону - и это были

сельхоз-лагучастки (Каменские с/х лагеря между Камышиным и Энгельсом).

Мы просим у читателя извинения за многие недостачи этой главы: через целую эпоху Архипелага мы перебрасываем лишь хлипкий мостик - просто

потому, что не сошлось к нам материалов больше. Запросов по радио мы

оглашать не могли.

Здесь опять на небосклоне Архипелага выписывает замысловатую петлю багровая звезда Нафталия Френкеля.

1937-й год, разя своих, не миновал и его головы: начальник БамЛага, генерал НКВД, он снова в благодарность посажен на уже известную ему Лубянку. Но не устаёт Френкель жаждать верной службы, не устаёт и Мудрый Учитель изыскивать эту службу. Началась позорная и неудачливая война с Финляндией, Сталин видит, что он не готов, что нет путей подвоза к армии, заброшенной в карельские снега - и он вспоминает изобретательного Френкеля и требует его

к себе: надо сейчас, лютой зимой, безо всякой подготовки, не имея ни планов,

ни складов, ни автомобильных дорог, построить в Карелии три железных дороги

- одну рокадную и две подводящих, и построить за три месяца, потому что стыдно такой великой державе так долго возиться с моськой Финляндией. Это - чистый эпизод из сказки: злой король заказывает злому волшебнику нечто

совершенно неисполнимое и невообразимое. И спрашивает вождь социализма: "Можно"? И радостный коммерсант и валютчик отвечает: "Да!"

Но уж он ставит и свои условия:

1) выделить его целиком из ГУЛага, основать новую зэковскую империю, новый автономный архипелаг ГУЛЖДС (гулжедээс) - Главное Управление Лагерей

Железнодорожного Строительства, и во главе этого архипелага - Френкель;

2) все ресурсы страны, которые он выберет - к его услугам (это вам не Беломор!);

3) ГУЛЖДС на время авральной работы выпадает также и из системы социализма с его донимающим учётом. Френкель не отчитывается ни в чём. Он не разбивает палаток, не основывает лагпунктов. У него нет никаких пайков, "столов", "котлов". (Это он-то, первый и предложивший столы и котлы! Только гений отменяет законы гения!) Он сваливает грудами в снег лучшую еду, полушубки и валенки, каждый зэк надевает что хочет, и ест сколько хочет. Только махорка и спирт будут в руках его помощников, и только их надо заработать!

Великий Стратег согласен. И ГУЛЖДС - создан! Архипелаг расколот? Нет, Архипелаг только усилился, умножился, он еще быстрее будет усваивать страну.

С карельскими дорогами Френкель всё-таки не успел: Сталин поспешил свернуть войну вничью. Но ГУЛЖДС крепнет и растет. Он получает новые и новые заказы (уже с обычным учётом и порядками): рокадную дорогу вдоль персидской границы, потом дорогу вдоль Волги от Сызрани на Сталинград, потом "Мёртвую дорогу" с Салехарда на Игарку и собственно БАМ: от Тайшета на Братск и дальше.

Больше того, идея Френкеля оплодотворяет и само развитие ГУЛага: признаётся необходимым и ГУЛаг построить по отраслевым управлениям. Подобно тому, как Совнарком состоит из наркоматов, ГУЛаг для своей империи создаёт свои министерства: ГлавЛесЛаг, ГлавПромСтрой, ГУЛГМП (Главное Управление Лагерей Горно-Металлургической Промышленности).

А тут война. И все эти гулаговские министерства эвакуируются в разные города. Сам ГУЛаг попадает в Уфу, ГУЛЖДС - в Вятку. Связь между

провинциальными городами уже не так надежна, как радиальная из Москвы, и на

всю первую половину войны ГУЛаг как бы распадается: он уже не управляет всем

Архипелагом, а каждая окружная территория Архипелага достаётся в подчинение тому Управлению, которое сюда эвакуировано. Так Френкелю достаётся управлять из Кирова всем русским Северо-Востоком (потому что кроме Архипелага там почти ничего и нет). Но ошибутся те, кто увидит в этой картине распад Римской Империи - она соберётся после войны еще более могущественная.

Френкель помнит старую дружбу: он вызывает и назначает на крупный пост в ГУЛЖДС - Бухальцева, редактора своей желтой "Копейки" в дореволюционном

Мариуполе, собратья которого или расстреляны или рассеяны по земле.

Френкель был выдающихся способностей не только в коммерции и организации. Охватив зрительно ряды цифр, он их суммировал в уме. Он любил хвастаться, что помнит в лицо 40 тысяч заключённых и о каждом из них -

фамилию, имя, отчество, статью и срок (в его лагерях был порядок докладывать

о себе эти данные при подходе высоких начальников). Он всегда обходился без

главного инженера. Глянув на поднесённый ему план железнодорожной станции,

он спешил заметить там ошибку, - и тогда комкал этот план, бросал его в

лицо подчинённому и говорил: "Вы должны понять, что вы - осёл, а не

проектировщик!" Голос у него был гнусавый, обычно спокойный. Рост -

низенький. Носил Френкель железнодорожную генеральскую папаху, синюю сверху,

красную с изнанки, и всегда, в разные годы, френч военного образца -

однозначная заявка быть государственным деятелем и не быть интеллигентом.

Жил он, как Троцкий, всегда в поезде, разъезжавшем по разбросанным строительным боям - и вызванные из туземного неустройства на совещание к

нему в вагон поражались венским стульям, мягкой мебели - и тем более робели перед упрёками и приказами своего шефа. Сам же он никогда не зашел ни в один барак, не понюхал этого смрада - он спрашивал и требовал только работу. Он особенно любил звонить на объекты по ночам, поддерживая легенду о себе, что никогда не спит. (Впрочем, в сталинский век и многие вельможи так привыкли.) Он никогда не был женат.

Больше его уже не сажали. Он стал заместителем Кагановича по капитальному железнодорожному строительству и умер в Москве в 50-е годы в звании генерал-лейтенанта, в старости, в почёте и в покое.

Мне представляется, что он ненавидел эту страну.

1 Сборник "От тюрем...", предисловие.

2 Там же, стр. 419. Один из авторов - Апетер, новый начальник ГУЛага.

3 Не найдется в книге другого места объяснить, что это такое. Пусть же будет длинное примечание для любознательных.

* Лицемерное буржуазное общество придумало, что оно должно наблюдать за состоянием мест заключения и ходом исправления арестантов. В царской России "общества попечительства о тюрьмах" - "для улучшения физического и

нравственного состояния арестантов", были благотворительные тюремные

комитеты и общества тюремного патроната. В американских же тюрьмах

наблюдательные комиссии из представителей общественности в 20-е и 30-е годы

уже имели широкие права: даже досрочного освобождения (не ходатайства о нем,

а самого освобождения, без суда). Впрочем, наши диалектические законники

метковозражают:"ненадозабывать,изк=а=к=и=х=к=л=а=с=с=о=в составляются

комиссии - они принимают решения в соответствии со своими классовыми

интересами".

* Другое дело - у нас. Первой же "Временной инструкцией" от 23.7,18., создавшей первые лагеря, предусматривалось создание

Р=а=с=п=р=е=д=е=л=и=т=е=л=ь=н=ы=х =К=о=м=и=с=с=и=й при губернских

Карательных Отделах. Распределяли же они - всех осужденных по семи видам лишения свободы, учрежденных в ранней РСФСР. Работа эта (как бы заменяющая

суды) была столь важна, что Наркомюст в отчете 1920 года назвал деятельность распредкомиссий "нервом карательного дела". Состав их был очень демократичный, например в 1922 году это была Тройка: начальник губернского управления НКВД, член президиума губернского суда и начальник мест лишения свободы в данной губернии. Позже к ним присоединили по человечку от ГубРКИ и Губпрофсовета. Но уже к 1929 году ими были страшно недовольны: они применяли досрочное освобождение и льготыклассово-чуждымэлементам."Этобылаправо-оппортунистическаяпрактикаруководстваНКВД".ЗатораспредкомиссиибыливтомжегодуВеликогоПереломаупразднены,аместоихзанялин=а=б=л=ю=д=а=т=е=л=ь=н=ы= екомиссии,председателямикоторыхназначалисьс=у=д=ь=и, членами же - начальник лагеря, прокурор и представитель

о=б=щ=е=с=т=в=е=н=н=о=с=т=и-отработниковн=а=д=з=о=р=с=о=с=т=а=в=а,отм=и=л=и=ц=и=и, от райисполкома и от комсомола. Как метко возражают наши

юристы, не надо забывать, из каких классов... Ах, простите, это я уже выписывал... Поручено было наблюдкомам: от НКВД - решать вопросы зачётов и

досрочек,отВЦИК(тобишьотпарламента)-попутнос=л=е=д=и=т=ь=з=а=п=р=о=м=ф=и=н=п=л=а=н=о=м.

* Вот эти-то наблюдкомиссии и были в начале второй пятилетки разогнаны. Откровенно говоря, никто из заключённых от этой потери не охнул.

* Кстати уж и о классах, если заговорили. Один из авторов всё того же "Сборника" - Шестакова, по материалам 20-х и начала 30-х годов "делает

странный вывод о сходстве социального состава в буржуазных тюрьмах и у нас":

к её собственному изумлению оказалось, что и тут и там сидят... трудящиеся.

Ну, конечно тут есть какое-нибудь диалектическое объяснение, но она его не нашла. Добавим от себя, что это "странное сходство" было лишь несколько нарушено 37-38-м годами, когда в лагери хлынули люди высоких государственных положений.Нооченьвскоресоотношениевыравнялось.Всемногомиллионныепотокивойныипослевоенные-былитолькопотокит=р=у=д=я=щ=и=х=с=я.

4 В 1954 г. на Серпантинной открыли промышленные запасы золота (раньше не знали его там). И пришлось добывать между человеческими костями: золото дороже.

5 Отчего получилось такое сгущение, а не-колымских мемуаров почти нет? Потому ли, что на Колыму действительно стянули цвет арестантского мира? Или, как ни странно, в "ближних" лагерях дружнее вымирали?

6 С Золотистого освободились 186 поляков (из двух тысяч ста, привезённых за год до того). Они попали в армию Сикорского, на Запад - и

там, как видно, порассказали об этом Золотистом. В июне 1942 его закрыли

совсем.

7 Это требует многоразрезного объяснения, как и вся советско-германская война. Ведь идут десятилетия. Мы не успеваем разобраться и самих себя понять в одном слое, как новым пеплом ложится следующий. Ни в одном десятилетии не было свободы и чистоты информации - и от удара до удара люди не успевали

разобраться ни в себе, ни в других, ни в событиях.


|| Глава 5. На чем стоит Архипелаг >>




Cтатья опубликована на сайте "Солженицын. Сайт об Александре Исаевиче Солженицыне. Книги Солженицына, рассказы, крохотки":
https://solzhenicyn.ru

Адрес статьи:
https://solzhenicyn.ru/modules/myarticles/article_storyid_40.html