Добро пожаловать к Солженицыну


Глава 14. Менять судьбу!

Дата:  24.8.08 | Раздел: Архипелаг Гулаг (том 2)


Глава 14. Менять судьбу!

Отстоять себя в этом диком мире - невозможно. Бастовать - самоубийственно. Голодать - бесполезно. А умереть - всегда успеем.

Что ж остаётся арестанту? Вырваться! Пойти менять судьбу! (Еще - "зелёным прокурором" называют зэки побег. Это - единственный популярный среди них прокурор. Как и другие прокуроры, он много дел оставляет в прежнем

положении, и даже еще более тяжелом, но иногда освобождает и вчистую. Он

есть - зеленый лес, он есть - кусты и трава-мурава.)

Чехов говорит, что если арестант - не философ, которому при всех обстоятельствах одинаково хорошо (или скажем так: который может уйти в

себя), то не хотеть бежать он не может и не должен!

Не должен не хотеть! - вот императив вольной души. Правда, туземцы Архипелага далеко не таковы, они смирней намного. Но и среди них всегда есть

те, кто обдумывает побег или вот-вот пойдёт. Постоянные там и сям побеги,

пусть неудавшиеся - верное доказательство, что еще не утеряна энергия

зэков.

Вот - зона. Она хорошо охранена: крепок забор и надежен предзонник и расставлены правильно вышки - каждое место просматривается и простреливается. Но вдруг безысходно тошно тебе становится, что вот именно

здесь, на этом клочке огороженной земли тебе и суждено умереть. Да почему же

счастья не попытать? - не рвануться сменить судьбу? Особенно в начале

срока, на первом году, бывает силен и даже необдуман этот порыв. На том

первом году, когда вообще решается вся будущность и весь облик арестанта. А

позже этот порыв как-то ослабевает, уже нет уверенности, что там тебе быть

нужнее, слабеют нити, связывающие с внешним миром, изжиганье души переходит

в тление, и втягивается человек в лагерную упряжку.

Побегов было, видимо, немало все годы лагерей. Вот случайные данные: за один лишь март 1930 г. из мест заключения РСФСР бежало 1328 чел.1 (И как же это в нашем обществе не слышно, беззвучно!)

С огромным разворотом Архипелага после 1937 года и особенно в годы войны, когда боеспособных стрелков забирали на фронт, - всё трудней

становилось с конвоем, и даже злая выдумка с самоохраной не всегда выручала

распорядителей. Одновременно с тем зарились получить от лагерей как можно

больше хозяйственной пользы, выработки, труда - и это заставляло, особенно

на лесоповале, расширяться, выбрасывать в глушь командировки,

подкомандировки - а охрана их становилась всё призрачней, всё условней.

На некоторых подкомандировках Устьвымьского лагеря уже в 1939-м вместо зоны был только прясельный заборец или плетень и никакого освещения ночью!

- то есть, ночью попросту никто не задерживал заключённых. При выводе в лес на работу даже на штрафном лагпункте этого лагеря приходился один стрелок на бригаду заключённых. Разумеется, он никак уследить не мог. И там за лето 1939-го года бежало семьдесят человек (один бежал даже дважды в день: до обеда и после обеда!), однако шестьдесят из них вернулось. Об остальных вестей не было.

Но то - глушь. А в самой Москве при мне произошли три очень легких побега: с лагучастка на Калужской заставе днём пролез в забор строительной

зоны молодой вор (и, по их бахвальству, через день прислал в лагерь

открытку: что едет в Сочи и просит передать привет начальнику лагеря); из

лагерька Марфино близ Ботанического Сада - девушка, я уж об этом писал; и

оттуда же ускочил на автобус и уехал в центр молодой бытовик, правда его

оставили вовсе без конвоя: насворенное на нас, МГБ отнеслось к потере

бытовика беспечно.

Наверно, в ГУЛаге посчитали однажды и убедились, что гораздо дешевле допустить в год утечку какого-то процента зэ-ка' зэ-ка', чем устанавливать подлинно строгую охрану всех многотысячных островков.

К тому ж они положились и еще на некоторые невидимые цепи, хорошо держащие туземцев на своих местах.

Крепчайшая из этих цепей - общая пониклость, совершенная отданность своему рабскому положению. И Пятьдесят Восьмая, и бытовики почти сплошь были

семейные трудолюбивые люди, способные проявлять доблести только в законном

порядке, по приказу и с одобрения начальства. Даже и посаженные на пять и на

десять лет, они не представляли, как можно бы теперь одиночно (уж боже упаси

коллективно!..) восстать за свою свободу, видя против себя государство (своё

государство), НКВД, милицию, охрану, собак; как можно, даже счастливо уйдя,

жить потом - по ложному паспорту, с ложным именем, если на каждом

перекрестке проверяют документы, если из каждой подворотни за прохожим

следят подозревающие глаза. И настроение общее такое было в ИТЛ: что вы там

с винтовками торчите, уставились? Хоть разойдитесь совсем, мы никуда не

пойдём: мы же - не преступники, зачем нам бежать? Да мы через год и так на

волю выйдем! (амнистия.. ) К. Страхович рассказывает, что их эшелон в 1942

г. при этапировании в Углич попадал под бомбежки. Конвой разбегался, а зэки

никуда не бежали, ждали своего конвоя. Много расскажут случаев таких, как с

бухгалтером Ортаусского отделения Карлага: послали его с отчётом за 40 км, с

ним - одного конвоира. А назад пришлось ему везти в телеге не только

пьяного вдрызг конвоира, но и особенно беречь его винтовку, чтоб не судили

того дурака за потерю.

Другая цепь была - доходиловка, лагерный голод. Хотя именно этот голод порой толкал отчаявшихся людей брести в тайгу в надежде, что там всё же сытей, чем в лагере, но и он же, ослабляя их, не давал сил на дальний рывок, и из-за него же нельзя было собрать запаса пищи в путь.

Еще была цепь - угроза нового срока. Политическим за побег давали новую десятку по 58-й же статье (постепенно нащупано было, что лучше всего

тут давать 58-14, контрреволюционный саботаж). Ворам, правда, давали 82-ю

статью (чистый побег) и всего два года, но за воровство и грабёж до 1947-го

года они тоже не получали больше двух лет, так что величины сравнимые. К

тому ж в лагере у них был "дом родной", в лагере они не голодали, не

работали - прямой расчёт им был не бежать, а отсиживать срок, тем более,

что всегда могли выйти льготы или амнистия. Побег для воров - лишь игра

сытого здорового тела да взрыв нетерпеливой жадности: гульнуть, ограбить,

выпить, изнасиловать, покрасоваться. По-серьёзному бежали из них только

бандиты и убийцы с тяжелыми сроками.

(Воры очень любят врать о своих никогда не совершенных побегах или совершенные изукрашивать лихо. Расскажут вам, как индия (барак блатных) получила переходной вымпел за лучшую подготовку к зиме - за добротную

земляную обсыпку барака, а это, мол, они делали подкоп и землю открыто

выкладывали перед начальством. Не верьте! - и целая "Индия" не побежит, и

копать они много не захотят, им надо как-нибудь полегче да попроворней, и

начальство не такое уж глупое, чтоб не посмотреть, откуда они землю берут.

- Вор Корзинкин, с десятью судимостями, доверенный у начальника комендант, действительно уходил, хорошо одетый, и за помпрокурора действительно себя

выдавал, но он добавит, как ночевал в одной избе с уполномоченным по ловле беглецов (такие есть), и как ночью украл у него форму, оружие, даже собаку

- и дальше выдавал себя за оперуполномоченного. Вот это уже всё врет. Блатные в своих фантазиях и рассказах всегда должны быть героичнее, чем они

есть.)

Еще держала зэков - не зона, а бесконвойность. Те, кого менее всего охраняли, кто имел эту малую поблажку - пройти на работу и с работы без штыка за спиной, иногда завернуть в вольный посёлок, очень дорожили своим

преимуществом. А после побега оно отнималось.

Глухой преградой к побегам была и география Архипелага: эти необозримые пространства снежной или песчаной пустыни, тундры, тайги. Колыма, хотя и не остров, а горше острова: оторванный кусок, куда убежишь с Колымы? Тут бегут только от отчаяния. Когда-то, правда, якуты хорошо относились к заключённым и брались: "Девять солнц - я тебя в Хабаровск отвезу". И отвозили на

оленях. Но потом блатари в побегах стали грабить якутов, и якуты

переменились к беглецам, выдавали их.

Враждебность окружного населения, подпитываемая властями, стала главной помехой побегам. Власти не скупились награждать поимщиков (это к тому же было и политическим воспитанием). И народности, населявшие места вокруг ГУЛага, постепенно привыкали, что поймать беглеца - это праздник,

обогащение, это как добрая охота или как найти небольшой самородок.

Тунгусам, комякам, казахам платили мукой, чаем, а где ближе к жилой густоте, заволжским жителям около Буреполомского и Унженского лагерей, платили за каждого пойманного по два пуда муки, по восемь метров мануфактуры и по несколько килограммов селёдки. В военные годы селёдку иначе было и не достать, и местные жители так и прозвали беглецов селёдками. В деревне Шерстки, например, при появлении всякого незнакомого человека ребятишки дружно бежали: "Мама! Селёдка идёт!"

А как - геологи? Эти пионеры северного безлюдья, эти мужественные бородатые сапогатые герои, джеклондоновские сердца? На наших советских

геологов беглецу худая надежда, лучше к их костру не подходить.

Ленинградский инженер Абросимов, арестованный в потоке "Промпартии" и получивший десятку, бежал из лагеря Нивагрэс в 1933 г. Двадцать один день он пробродил в тайге и вот уж радовался встрече с геологами! А они его вывели в населённый пункт и сдали председателю рабочкома. (Поймешь и геологов: они ведь тоже не в одиночку, они друг от друга боятся доноса. А если беглец - и

в самом деле уголовник, убийца? - и их же ночью зарежет?)

Пойманного беглеца, если взяли убитым, можно на несколько суток бросить с гниющим прострелом около лагерной столовой - чтобы заключённые больше ценили свою пустую баланду. Взятого живым можно поставить у вахты и, когда проходит развод, травить собаками. (Собаки, смотря по команде, умеют душить человека, умеют кусать, а умеют только рвать одежду, раздевая догола.) И еще можно написать в Культурно-Воспитательной Части вывеску: "Я бежал, но меня поймали собаки", эту вывеску надеть пойманному на шею и так велеть ходить по лагерю.

А если бить - то уж отбивать почки. Если затягивать руки в наручники, то так, чтоб на всю жизнь в лучезапястных суставах была потеряна

чувствительность (Г. Сорокин, Ивдельлаг). Если в карцер сажать, то чтоб уж

без туберкулёза он оттуда не вышел. (НыробЛаг, Баранов, побег 1944 года.

После побоев конвоя кашлял кровью, через три года отняли левое лёгкое).2 Собственно, избить и убить беглеца - это главная на Архипелаге форма

борьбы с побегами.3 И даже если долго нет побегов - их надо иногда

выдумывать. На прииске Дебин (Колыма) в 1951 г. разрешили как-то группе

зэков пособирать ягод. Трое заблудились - и нет их. Начальник лагеря ст.

лейтенант Петр Ломага послал истязателей. Те напустили собак на трёх спящих,

потом застрелили их, потом прикладами раскололи головы, обратили их в

месиво, так что свешивались нарубку мозги - и в таком виде на телеге

доставили в лагерь. Здесь же заменили лошадь четырьмя арестантами, и те

тянули телегу мимо строя. "Вот так будет с каждым!" - объявил Ломага.

И кто найдёт в себе отчаяние передо всем этим не дрогнуть? - и пойти!

- и дойти! - а дойти-то куда? Там, в конце побега, когда беглец достигнет заветного назначенного места - кто, не побоявшись, его бы встретил,

спрятал, переберёг? Только блатных на воле ждет уговоренная малина, а у нас, Пятьдесят Восьмой, такая квартира называется явкой, это почти подпольная организация.

Вот как много заслонов и ям против побега. Но отчаявшееся сердце иногда и не взвешивает. Оно видит: течёт река, по реке плывёт бревно - и прыжок! поплывём! Вячеслав Безродный с лагпункта Ольчан, едва выписанный из больницы, еще совсем слабый, на двух скрепленных брёвнах бежал по реке Индигирке - в Ледовитый океан! Куда? На что надеялся? Уж не то что пойман, а - подобран он был в открытом море, и зимним путём опять возвращен в Ольчан, в ту же больницу.

Не обо всяком, кто не вернулся в лагерь сам, и кого не привели полуживым, не привезли мёртвым, можно сказать, что он ушел. Он может быть только сменил подневольную и растянутую смерть в лагере на свободную смерть зверя в тайге.

Пока беглецы не столько бегут, сколько бредут, и сами же возвращаются,

- лагерные оперуполномоченные даже получают от них пользу: они без напряжения мотают им вторые сроки. А если побегов что-то долго нет, то

устраивают провокации: какому-нибудь стукачу поручают сколотить группу "на побег" - и всех сажают.

Но человек, пошедший на побег серьёзно, очень скоро становится и страшен. Иные, чтобы сбить собак, зажигали за собой тайгу, и она потом неделями на десятки километров горела. - В 1949 году на лугу близ

Веслянского совхоза задержали беглеца с человеческим мясом в рюкзаке: он убил попавшегося ему на пути бесконвойного художника с пятилетним сроком и обрезал с него мясо, а варить был недосуг.

Весной 1947 г. на Колыме, близ Эльгена, вели колонну зэков два конвоира. И вдруг один зэк, ни с кем не сговариваясь, умело напал на конвоиров, в одиночку, обезоружил и застрелил обоих. (Имя его неизвестно, а оказался он - недавний фронтовой офицер. Редкий и яркий пример фронтовика,

не утерявшего мужество в лагере!)

Смельчак объявил колонне, что она свободна! Но заключённых объял ужас: никто за ним не пошел, а все сели тут же и ждали нового конвоя. Фронтовик стыдил их - тщетно. Тогда он взял оружие (32 патрона, "тридцать один -

им!") и ушел один. Еще убил и ранил нескольких поимщиков, а тридцать вторым

патроном кончил с собой. Пожалуй, развалился бы Архипелаг, если бы все

фронтовики так себя вели.

В КрасЛаге бывший вояка, герой Халхингола, пошел с топором на конвоира, оглушил его обухом, взял у него винтовку, тридцать патронов. Вдогонку ему были спущены собаки, двух он убил, ранил собаковода. При поимке его не просто застрелили, а, излютев, мстя за себя и за собак, искололи мёртвого штыками и в таком виде бросили неделю лежать близ вахты.

В 1951 году в том же КрасЛаге около десяти большесрочников конвоировалось четырьмя стрелками охраны. Внезапно зэки напали на конвой, отняли автоматы, переоделись в их форму (но стрелков пощадили! - угнетенные

чаще великодушны, чем угнетатели) и четверо, с понтом конвоируя, повели

своих товарищей к узкоколейке. Там стоял порожняк, приготовленный под лес.

Мнимый конвой поравнялся с паровозом, ссадил паровозную бригаду, и (кто-то из бегущих был машинист) - полным ходом повёл состав к станции Решёты, к

главной сибирской магистрали. Но им предстояло проехать около семидесяти километров. За это время о них уже дали знать (начиная с пощаженных стрелков), несколько раз им пришлось отстреливаться на ходу от групп охраны, а в нескольких километрах от Решёт перед ними успели заминировать путь, и расположился батальон охраны. Все беглецы в неравном бою погибли.

Более счастливыми складывались обычно побеги тихие. Из них были удивительно удачные, но эти счастливые рассказы мы редко слышим: оторвавшиеся не дают интервью, они переменили фамилию, прячутся. Кузиков-Скачинский, удачно бежавший в 1942 году, лишь потому сейчас об этом рассказывает, что в 1959 году был разоблачен - через 17 лет!4

И об успешном побеге Зинаиды Яковлены Поваляевой мы потому узнали, что в конце-то концов она провалилась. Она получила срок за то, что оставалась при немцах учительницей в своей школе. Но не тотчас по приходу советских войск её арестовали, и до ареста она еще вышла замуж за лётчика. Тут её посадили и послали на 8-ю шахту Воркуты. Через кухонных китайцев она связалась с волей и с мужем. Он служил в гражданской авиации и устроил себе рейс на Воркуту. В условленный день Зина вышла в баню в рабочую зону, там сбросила лагерное платье, распустила из под косынки закрученные с ночи волосы. В рабочей зоне ждал её муж. У речного перевоза дежурили оперативники, но не обратили внимания на завитую девушку под руку с лётчиком. Улетели на самолёте. - Год пробыла Зина под чужим документом. Но

не выдержала, захотела повидаться с матерью - а за той следили. На новом

следствии сумела сплести, что бежала в угольном вагоне. Об участии мужа так

и не узналось.

Янис Л-с в 1946 году дошел пешком из Пермского лагеря до Латвии, причём явно коверкая русский язык и почти не умея объясниться. Самый уход его из лагеря был прост: с разбегу он толкнул ветхий забор и переступил через него. Но потом в болотистом лесу (а на ногах - лапти) долго питался одними

ягодами. Как-то из деревни он увёл в лес корову, зарезал. Отъедался

говядиной, из шкуры коровьей сшил себе чуни. В другом месте украл у

крестьянина кожушок (беглец, к которому враждебны жители, невольно

становится и врагом жителей). В людных местах Л-с выдавал себя за

мобилизованного латыша, потерявшего документы. И хотя в тот год еще не

отменена была всеобщая проверка пропусков, он сумел в незнакомом ему

Ленинграде, не вымолвив словечка, дойти до Варшавского вокзала, еще четыре километра отшагать по путям и там сесть на поезд. (Но одно-то Л-с твердо знал: что хоть в Латвии его безбоязненно укроют. Это и придавало смысл его побегу.)

Такой побег, как у Л-са, требует крестьянской ходки, хватки и сметки. А способен ли бежать горожанин, да еще старик, на 5 лет посаженный за пересказ анекдота? Оказывается, способен, если более верная смерть - остаться в своём лагере, бытовом доходном лагерьке между Москвою и Горьким, делавшим с 41-го года снаряды. Вот ведь пять лет - "детский срок", но и пяти месяцев не выдержит анекдотчик, если гонять его на работу и не кормить. Это побег - толчком отчаяния, коротким толчком, на который через полминуты уже не было бы ни рассудка, ни сил. - В лагерь пригнали очередной эшелон и загрузили его снарядами. Вот идёт вдоль поезда сержант конвоя, а на несколько вагонов от него отстал железнодорожник: сержант, отодвигая дверь каждой краснухи, уверяется, что там никого нет, задвигает дверь, а железнодорожник ставит пломбу. И наш злополучный оголодавший доходной анекдотчик5 за спиной прошедшего сержанта и перед проходящим железнодорожником бросается в вагон

- ему не легко вскарабкаться, не легко беззвучно двинуть дверью, это нерасчётливо, это верный провал, он уже жалеет, закрывшись, с перебивами

сердца - сейчас вернётся сержант и будет бить сапогами, сейчас железнодорожник крикнет, вот кто-то уже касается двери - а это ставят пломбу!.. (Я так думаю от себя: а вдруг добрый железнодорожник? и видел и - не видел?..) Эшелон уходит за зону. Эшелон идёт на фронт. Беглец не

готовился, у него ни кусочка хлеба, он за трое суток наверняка умрёт в этом движущемся добровольном карцере, до фронта он не доедет, да и не нужен фронт ему. Что делать? Как же спастись теперь? Он видит, что снарядные ящики обтянуты железной лентой. Голыми беззащитными руками он рвет эту ленту и пилит ею пол вагона, на месте свободном от ящиков. Это невозможно для старика? А умереть возможно? А откроют, поймают - возможно? Еще приделаны к

ящикам верёвочные петли для переноски. Он отрезает их и из них же сплетает подобные петли, но длинные, и привязывает их так, чтоб они свисали под вагон в прорезанный лаз. Как он истощен! как не слушаются его израненные руки! как дорого ему обходится рассказанный анекдотик! Он не ждет станции, а осторожно спускается в лаз на ходу, и ложится обеими ногами в одну петлю (к хвосту поезда), плечами в другую. Поезд идёт, и беглец висит, покачиваясь. Скорость уменьшилась, вот он решается и сбрасывает ноги, ноги волочатся - и

стягивают его всего. Номер смертный, цирковой - но ведь телеграммою могут поезд нагнать и обыскать вагоны, ведь в зоне его хватились. Не изогнуться,

не подброситься! - он прилегает к шпалам. Он закрыл глаза, готовый к смерти. Учащенный хлопающий стук последних вагонов - и вдруг милая тишина. Беглец открыл глаза, перевалился: только красный огонёк уходящего поезда!

Свобода!

Но еще не спасение. Свобода-то свобода, но ни документов, ни денег, лагерные лохмотья на нём, и он обречён. Распухший и оборванный, кое-как он добрался до станции, тут смешался с пришедшим ленинградским эшелоном: эвакуированных полумертвецов водили за руки и на станции кормили горячим. Но и это б еще его не спасло, - а нашел он в эшелоне своего умирающего друга и

взял его документы, а всё прошлое его он знал. Их всех отправили под

Саратов, и несколько лет, до послевоенных, он прожил там на птицеферме. Потом его взяла тоска по дочери, и он отправился искать её. Он искал её в Нальчике, в Армавире, а нашел в Ужгороде. За это время она вышла замуж за пограничника. Она считала отца благополучно-мёртвым и вот теперь со страхом и омерзением выслушала его рассказ. Уже вполне благочестивая в гражданственности, она всё-таки сохранила и позорные пережитки родственности, и не донесла на отца, а только прогнала его с порога. -

Больше никого не осталось близких у старика, он жил бессмысленно, кочуя из города в город. Он стал наркоманом, в Баку накурился как-то анаши, был подобран скорой помощью и в окуре назвал свою верную фамилию, а очнувшись -

ту, под которой жил. Больница была наша, советская, она не могла лечить, не установив личности, вызван был товарищ из госбезопасности - и в 1952 году,

через 10 лет после побега, старик получил 25 лет. (Это и дало ему счастливую возможность рассказать о себе в камерах и вот теперь попасть в историю.)

Иногда последующая жизнь удачливого беглеца бывает драматичнее самого побега. Так было, пожалуй, у Сергея Андреевича Чеботарева, уже не раз названного в этой книге. С 1914 года он был служащий КВЖД, с февраля 1917 -

член партии большевиков. В 1929-м во время КВЖД'инского конфликта он сидел в

китайской тюрьме, в 1931 с женой Еленой Прокофьевной и сыновьями Геннадием и

Виктором вернулись на родину. Здесь всё шло по-отечественному: через несколько дней сам он был арестован, жена сошла с ума, сыновей отдали в разные детдома и против воли присвоили им чужие отчества и фамилии, хотя они хорошо помнили свои и отбивались. Чеботареву дальневосточная тройка ОГПУ (вот и еще тройка!) пала сперва по неопытности всего три года, но вскоре он снова был взят, пытан и пересужден на 10 лет без права переписки (ибо о чём же ему теперь писать?) и даже с содержанием под усиленной стражей в революционные праздничные дни. Это устрожение приговора неожиданно помогло ему. С 1934 года он был в КарЛаге, строил дорогу на Моинты, там на майские праздники 1936 года заключили его в штрафной изолятор и к ним же на равных правах бросили вольного Чупина Автонома Васильевича. Пьян ли он был или трезв, но Чеботарев сумел у него утянуть просроченное на шесть месяцев трехмесячное удостоверение, выданное сельсоветом. Это удостоверение как будто обязывало его бежать! Уже 8 мая Чеботарев ушел с моинтинского лагпункта, весь в вольной одежде, ни тряпки лагерной на себе не имея, и с двумя поллитровыми бутылками в карманах, как носят пьяницы, только была то не водка, а вода. Сперва тянулась солончаковая степь. Два раза он попадался в руки казахам, ехавшим на строительство железной дороги, но, немного зная казахский язык, "играл на их религиозном чувстве, и они меня отпускали".6 На западном краю Балхаша его задержал оперпост Карлага. Взяв документ, спросили по памяти все сведения о себе и о родственниках, мнимый Чупин отвечал точно. Тут опять случай (а без случаев, наверно, и ловят) - вошел в землянку

старший опергруппы, и Чупин опередил его: "Хо! Николай, здорово, узнаешь?" (Счёт на доли секунды, на морщинки лица, состязание зрительных памятей: я-то узнал, но пропал, если узнаешь ты!) "Нет, не узнаю." "Ну как же! В поезде вместе ехали! Фамилия твоя - Найденов, ты рассказывал, как в Свердловске на

вокзале с Олей встретился - в одно купе попали и оттуда поженились". Всё верно, Найденов сражен; закурили и отпускают беглеца. (О, голубые! Недаром

вас учат молчать! Не должны вы болеть человеческим чувством открытости. Рассказано-то было не в вагоне, а на командировке Древопитомник КарЛага всего год назад, рассказано заключённым, просто так вот сдуру, и не запомнишь их всех по морде, кто тебя слушал. А и в вагоне, наверно, рассказывать любил, да не в одном, история-то поездная! - на это и была

дерзкая ставка Чеботарева!). Ликуя, шел Чупин дальше, большаком на станцию Чу, мимо озера к югу. Он больше шел ночами, от каждых автомобильных фар шарахаясь в камыши, дни перелёживал в них (там - джунгли камышевые).

Оперативников становилось пореже, в те места тогда еще не закинул свои метастазы Архипелаг.7 Был с ним хлеб и сахар, он тянул их, а пять суток шел совсем без воды. Километров через двести дошел он до станции и уехал.

И начались годы вольной - нет, затравленной жизни, потому что не рисковал он хорошо устраиваться и задерживаться на одном месте. В том же

самом году, через несколько месяцев, он во Фрунзе в городском саду встретил

своего лагерного кума! - но бегло это было, веселье, музыка, девушки, и кум

не успел узнать. Пришлось бросать найденную работу (старший бухгалтер

допытался и догадался о срочных причинах - но сам оказался старым

соловчанином), гнать куда-то дальше. Сперва Чеботарев не рисковал искать

семью, потом придумал - как. Он написал в Уфу двоюродной сестре: где Лена с

детьми? догадайся, кто тебе пишет, ей пока не сообщай. И обратный адрес -

какая-то станция Зирабулак, какой-то Чупин. Сестра ответила: дети потеряны,

жена в Новосибирске. Тогда Чеботарев послал её съездить в Новосибирск и

только с глазу на глаз рассказать, что муж объявился и хочет прислать ей

денег. Сестра съездила; теперь пишет сама жена: была в психиатрической

больнице, сейчас паспорт утерян, три месяца принудработ, и до востребования

денег получить не могу. Выскакивает сердце: надо поехать! И даёт муж

безумную телеграмму: встречай! поезд No., вагон No.... Беззащитно наше

сердце против чувств, но, слава Богу, не загорожено и от предчувствий. В

пути так разбирают его эти предчувствия, что за две станции до Новосибирска

он слезает и доезжает попутной машиной. Вещи сдав в камеру хранения,

отчаянно идет по адресу жены. Стучит! Дверь подаётся, в доме никого (первое

совпадение, враждебное: квартирохозяин сутки дежурил предупредить его о

засаде - но в эти минуты вышел по воду!). Идёт дальше. Нет и жены. На

кровати лежит укрытый шинелью чекист и сильно храпит (совпадение второе,

благоприятное!). Чеботарев убегает. Тут окликает его хозяин - его знакомый

по КВЖД, еще уцелевший. Оказывается, зять его - оперативник, сам принёс

домой телеграмму и тряс ею перед глазами жены Чеботарева: вот твой мерзавец,

сам к нам едет в руки! Ходили к поезду - не встретили, второй оперативник

пока ушел, этот лег отдохнуть. Всё же вызвал Чеботарев жену, на машине

проехали несколько станций, там сели на поезд в Узбекистан. В Ленинабаде

снова зарегистрировались! - то есть, не разводясь с Чеботаревым, она теперь

вышла замуж за Чупина! Но вместе жить не решились. Во все концы слали от её

имени заявления о розыске детей - бесполезно. И вот такая розная и

загнанная жизнь была у них до войны. - В 41-м Чупин был мобилизован, был

радистом в 61-й кав. дивизии. Имел неосторожность при других бойцах назвать

папиросы и спички по-китайски, в шутку. Ну, в какой нормальной стране это

вызовет подозрение - что человек знает какие-то иностранные слова? У нас

вызвало, и стукачи - вот они. И политрук Соколов, опер 219-го кавполка уже

через час допрашивал его: "Откуда вы знаете китайский язык?" Чупин: только

эти два слова. "Вы не служили на КВЖД?" (служить заграницей - это сразу как

тяжелый грех!) Подсылал к нему опер и стукачей, не выведали. Так для своего

спокойствия всё же посадили его по 58-10:

- не верил в сводки Информбюро;

- говорил, что у немцев техники больше (как будто глазами не видели все).

Не в лоб, так в голову!.. Трибунал. РАССТРЕЛ! И так уже осточертела Чеботареву жизнь в отечестве, что НЕ ПОДАВАЛ он просьбы о помиловании. А рабочие руки были государству нужны, вот 10 и 5 намордника. Снова в "доме родном"... Отсидел (при зачётах) девять лет.

И вот еще случай. Однажды в лагере другой зэк, Н. Ф-в, отозвал его на дальний угол верхних нар и там тихо спросил: "Тебя как зовут?" "Автоном Васильч" - "А какой ты области урожак?" - "Тюменской". - "А района?.. а

сельсовета?.." Всё точно отвечал Чеботарёв-Чупин, и услышал: "Всё ты врешь.

Я с Автономом Чупиным на одном паровозе пять лет работал, я его знаю как себя. Это не ты у него, часом, документы спёр в 36-м году в мае?" Вот еще какой подводный якорь может пропороть живот беглецу! Какому романисту поверили бы, придумай он такую встречу! К этому времени Чеботарев опять хотел жить и крепко пожал руку доброму человеку, когда тот сказал: "Не бось, к куму я не пойду, не сука!"

И так отбыл Чеботарев второй срок как Чупин. Но на беду последний лагерь его был - особо засекреченный, из той группы строек атомных -

Москва-10, Тура-38, Свердловск-39, Челябинск-40. Они работали на разделении ураново-радиевых руд, стройка шла по планам Курчатова, начальник стройки генерал-лейтенант Ткаченко подчинялся только Сталину и Берия. От каждого зэка обновляли ежеквартально подпись "о неразглашении". Но это всё б еще не беда, а беда то, что освободившихся не отпускали домой. "Освобожденных", отправили их большую группу в сентябре 1950 года - на Колыму! Только там

освободили от конвоя и объявили особо-опасным спецконтингентом! - за то опасным, что они помогли атомную бомбу сделать! (Ну, как угнаться это всё

описать? ведь это главы и главы нужны!) Таких разбросали по Колыме десятки тысяч!! (Листайте конституцию! листайте кодексы! - что там написано про

спецконтингент??)

Зато хоть жену он теперь мог вызвать! Она приехала к нему на прииск Мальдьяк. И отсюда опять они запрашивали о сыновьях - и ответы были: "нет",

"не числятся".

Свалился Сталин с копыт - и уехали старики с Колымы на Кавказ - греть кости. Теплело в воздухе, хоть и медленно. И в 1959 году сын их Виктор, киевский слесарь, решился скинуть с себя ненавистную фамилию и объявиться сыном врага народа Чеботарева! И через год нашли его родители! Теперь забота встала у отца - вернуться самому в Чеботаревых (трижды реабилитированный, он уже за побег не отвечал). Объявился и он, оттиски пальцев послали в Москву для сличения. Лишь тогда успокоился старик, когда всем троим выписали паспорта на Чеботаревых, и невестка стала Чеботарева. Только еще через несколько лет он пишет мне, что уже раскаиваются, что нашли Виктора: честит отца преступником, виновником своих злоключений, на справки о реабилитации машет: "филькина грамота!"8 А старший сын Геннадий так и пропал.

picture: Семья Чеботаревых

Из рассказанных случаев видно, что и побег удавшийся еще совсем не даёт свободы, а жизнь постоянно угнетенную и угрожаемую. Кое-кем из беглецов это хорошо понималось - теми, кто в лагерях успел от отчизны отпасть

политически; и теми, кто живёт по неосмысленному безграмотному принципу:

просто жить! И не вовсе редки среди беглецов были такие (на провал

готовившие ответ: "Мы бежали в ЦК просить разобраться!"), которые цель имели

уйти на Запад и только такой побег считали завершенным.

Об этих побегах всего трудней рассказать. Те, кто не дошли - в сырой земле. Те, кто пойманы снова - молчат. Те, кто ушли - может быть

объявились на Западе, а может быть из-за кого-то оставшихся тут - снова

молчат. Ходили слухи, что на Чукотке захватили зэки самолёт и всемером

улетели на Аляску. Но, думаю: только пробовали захватить, да сорвалось.

Все эти случаи еще долго будут томиться в закрыве, и стареть, и ненужными делаться, как эта рукопись, как всё правдивое, что пишется в нашей стране.

Вот один такой случай, и опять не удержала людская память имени геройского беглеца. Он был из Одессы, по гражданской специальности -

инженер-механик, в армии - капитан. Он кончил войну в Австрии и служил в

оккупационных войсках в Вене. В 1948 году по доносу был арестован, получил

58-ю и, как тогда уже завели, 25 лет. Отправлен был в Сибирь, на лагпункт в 300 километрах от Тайшета, то есть далеко от главной сибирской магистрали. Очень скоро стал доходить на лесоповале. Но сохранялась еще у него воля бороться за жизнь и память о Вене! И оттуда - ОТТУДА! - он сумел убежать в

Вену! Невероятно!

Их лесоповальный участок ограничивала просека, просматриваемая с малых вышек. В избранный день он имел на работе с собой пайку хлеба. Повалил поперек просеки пушистую ель и под ветками её пополз к макушке. На всю просеку её не доставало, но, продолжая ползти, он счастливо ушел. С собой он унёс и топор. Это было летом. Он пробирался тайгой по бурелому, идти было очень трудно, зато никого не встречал целый месяц. Завязав рукава и ворот рубашки, он ловил рыбу, ел её сырой. Собирал кедровые орехи, грибы и ягоды. Полумёртвым, он всё же долез до сибирской магистрали и счастливо уснул в стогу сена. Очнулся от голосов: вилами брали сено и уже обнаружили его. Он был измотан, не готов ни убегать, ни бороться. И сказал: "Что ж, берите, выдавайте, я беглец." То были железнодорожный обходчик и его жена. Обходчик сказал: "Да мы ж русские люди. Только сиди, не показывайся". Ушли. Но беглец не поверил им: они ведь - советские, они должны донести. И пополз к лесу. С

краю леса он следил и увидел, как обходчик вернулся, принёс одежду и еду. -

С вечера беглец пошел вдоль линии и на лесном полустанке сел на товарняк, к утру соскочил - и на день ушел в лес. Ночь за ночью он так продвигался, а

когда стал покрепче, то и на каждой остановке сходил - перепрятывался в зелени или шел вперёд, обгоняя поезд, а там прыгал на ходу. Так десятки раз

он рисковал потерять руку, ногу, голову. (Это всё он расхлёбывал несколько лёгких скольжений пера доносчика...) Но как-то перед Уралом он изменил своему правилу и на платформе с брёвнами заснул. Его ударили ногой и светили фонарём в лицо: "Документы!" - "Сейчас". Приподнялся и ударом сбил

охранника с высоты, сам же спрыгнул в другую сторону - и попал на голову другому охраннику! - сбил с ног и того и успел уйти под соседние эшелоны. Сел за станцией, на ходу. - Свердловск он решил обходить со стороны, в окрестностях его грабанул торговую палатку, взял там одежды, надел на себя

три костюма, набрал еды. На какой-то станции продал один костюм и купил билет Челябинск-Орск-Средняя Азия. Нет, он знал, куда едет - в Вену! - но

надо было обшерститься и чтобы перестали его искать. Туркмен, предколхоза, встретил его на базаре и без документов взял к себе в колхоз. И руки оправдали звание механика, он чинил колхозу все машины. Через несколько месяцев он рассчитался и поехал в Красноводск, приграничной линией. На перегоне после Маров шел патруль, проверяя документы. Тогда наш механик вышел на площадку, открыл дверь, повис на окне уборной (через забеленное стекло изнутри его видеть не могли), и только самый носок одной ноги остался для упора и для возврата на ступеньке. В раме двери в углу один носок ботинка патруль не заметил и прошел в следующий вагон. Так миновал страшный момент. Благополучно переехав Каспий, беглец сел на поезд Баку-Шепетовка, а оттуда подался в Карпаты. Через горную границу глухим крутым лесистым местом он переходил очень осмотрительно - и всё-таки пограничники перехватили его!

Сколько надо было жертвовать, страдать, изобретать и силиться от самого сибирского лагпункта, от этой поваленной первой ёлочки - и при самом конце

в один миг всё рухнуло!.. И как там, в стогу у Тайшета, покинули его силы, он не мог больше ни сопротивляться, ни лгать, и с последней яростью только крикнул: "Берите, палачи! Берите, ваша сила!" - "Кто такой?" - "Беглец! Из

лагеря! Берите!" Но пограничники вели себя как то странно: они завязали ему глаза, привели в землянку, там развязали, снова допрашивали - и вдруг

выяснилось: свои! бендеровцы! (Фи! фи! - морщатся образованные читатели и машут на меня руками: "Ну, и персонажи вы выбрали, если бендеровцы ему - свои! Хорошенький фрукт!" Разведу руками и я: какой есть. Какой бежал. Каким

его лагерь сделал. Они ведь, лагерники, я вам скажу, они живут по свинскому принципу: "бытие определяет сознание", а не по газетам. Для лагерника те и свои, с кем он вместе мучился в лагере. Те для него и чужие, кто спускает на него ищеек. Несознательность!) Обнялись! У бендеровцев еще были тогда ходы через границу, и они его мягко перевели.

И вот он снова был в Вене! - но уже в американском секторе. И подчиняясь всё тому же завлекающему материалистическому принципу, никак не

забывая свой кровавый смертный лагерь, он уже не искал работы

инженера-механика, а пошел к американским властям душу отвести. И стал

работать кем-то у них.

Но! - человеческое свойство: минует опасность - расслабляется и наша настороженность. Он надумал отправить деньги родителям в Одессу, для этого

надо было обменять доллары на советские деньги. Какой-то еврей-коммерсант

пригласил его менять к себе на квартиру в советскую зону Вены. Туда и сюда

непрерывно сновали люди, мало различая зоны. А ему было никак нельзя

переходить! Он перешел - и на квартире менялы был взят.

Вполне русская история о том, как сверхчеловеческие усилия нанизываются, нанизываются и пропиваются за стаканом водки.

Приговоренный к расстрелу, в камере берлинской советской тюрьмы он всё это рассказал другому офицеру и инженеру - Аникину. Этот Аникин к тому

времени уже побывал и в немецком плену, и умирал в Бухенвальде, и освобожден

был американцами, и вывезен в советскую зону Германии, оставлен там временно

для демонтирования заводов, и бежал в ФРГ, под Мюнхеном строил

гидроэлектростанцию, и оттуда выкраден советской разведкой (ослепили фарами,

втолкнули в автомобиль) - и для чего всё это? Чтобы выслушать рассказ

одесского механика и сохранить его нам? Чтобы затем два раза бесплодно

бежать в Экибастузе (о нём еще будет в части V)? И потом на штрафном

известковом заводе быть убитым?

Вот предначертания! вот изломы судьбы! И как же нам разглядеть смысл отдельной человеческой жизни?..

Мы не рассказали еще о групповых побегах, а и таких было много. Говорят, в 1956 г. целый лагерёк бежал, под Мончегорском.

История всех побегов с Архипелага была бы перечнем невпрочёт и невперелист. И даже тот, кто писал бы книгу только о побегах, поберег бы читателя и себя, стал бы опускать их сотнями.

1 ЦГАОР, ф. 393, оп. 84, д. 4, л. 68

2Итеперьоннаивнодобивается(дляпенсии),чтобегозаболеваниепризналип=р=о=ф=е=с=с=и=о=н=а=л=ь=н=ы=м. Уж куда, кажется, профессиональнее и для арестанта и для конвоя! - а не признают...

3 И всё главней становится она в новейшее, уже хрущевское время. См. "Мои показания" - Анатолий Марченко.

4 Открылось это так: попался по другому делу его сопобежник. По пальцам установили его подлинную личность. Так выяснилось, что беглецы не погибли, как предполагалось. Стали искать и Кузикова. Для этого на его родине осторожно выспрашивали, выслеживали родных - и по цепочке родственников

добрались до него. И на всё это не жалели сил и времени через 17 лет!

5 Всё было точно так, но его фамилия не сохранилась.

6 Всё-таки и атеисту религия не без пользы! Я утверждал, что ортодоксы не бегут. Чеботарев им и не был. А не вовсе ж без материализма. У казахов же, я думаю, еще горяча была память о буденовском подавлении 1930 года, потому они и миловали. В 1950 году так не будет.

7 Но вскоре была туда корейская ссылка, потом и немецкая, потом и всех наций. Через 17 лет в то место попал и я.

8 А вот и замолк старик. Боюсь бы - не умер.


<< Глава 13. Сдавши шкуру, сдай вторую! || Глава 15. ШИзо, БУРы, ЗУРы. >>




Cтатья опубликована на сайте "Солженицын. Сайт об Александре Исаевиче Солженицыне. Книги Солженицына, рассказы, крохотки":
https://solzhenicyn.ru

Адрес статьи:
https://solzhenicyn.ru/modules/myarticles/article_storyid_30.html