Добро пожаловать к Солженицыну


Часть2

Дата:  30.8.08 | Раздел: Желябугские выселки


Часть2

И вот через 52 года, в мае 1995, пригласили меня в Орел на празднование 50-летия Победы. Так посчастливилось нам с Витей Овсянниковым, теперь подполковником в отставке, снова пройти и проехать по путям тогдашнего наступления: от Неручи, от Новосиля, от нашей высоты 259,0 - и до Орла.
А в Новосиле, совершенно теперь не узнаваемом от того пустынно каменного на обстреливаемой горе, посетили мы и бывшего "сына полка" Дмитрия Федоровича Петрыкина - вышел к нам в фетровой шляпе, и фотографировались мы со всей его семьей, детьми и внуками.
Подземный наш городок на высоте 259,0 - весь теперь запахан, без следов, и не подступишься. А вблизи - лесистый овражек, где была наша кухня, хозяйство, и где убило невезучего Дворецкого (даже не за кашей пришел, а к санинструктору, с болячкой) - маленьким-маленьким осколочком, но в самое сердце. Тот двухлопастный овражек и лесок очень сохранились - по форме, да и по виду: ежегодная пахота не дала древесной поросли вырваться наружу из овражка.
Но что стало с урочищем Крутой Верх! Был он - версты на три длины, метров на пятьдесят глубины - слегка извилистый, как уверенная в себе река, - и так проходящий по местности, что как раз и давал нам просторный, удобный и от наземных наблюдателей вовсе скрытый подъезд к самой передовой. Так что пешее, конное, тележное движение шло тут и весь день не прячась, а ночами - и грузовики со снарядами, снабжением, а к утру уходили в тыл или врывались носами в откосы оврага, прикрывались зелеными ветками, сетками. Зев Урочища, еще завернув, выходил прямо к Неручи - тут и был подготовлен, накопился прорыв нашей 63й армии, к 12 июля 1943.
Но как же Крутой Верх изменился за полвека! Где та крутизна? где та глубина? да и та цепкая твердость одерневших склонов и дна? Обмелел, оплыл, кажется и полысел, и жестких контуров нет - не прежнее грозное ущелье. А - он! он, родной! Но уж, конечно, ни следа прежних апарелей, землянок.
А за Неручью, на подъеме, шла тогда немецкая укрепленная полоса - да каково укрепленная! какие непробивные доты, сколько натыкано отдельно врытых бронеколпаков. И это, незабываемое: разминированный проход, тотчас после прорыва. Десятки и десятки убитых, наших и тех, наши больше ничком, как лежали, ползли, немцы больше вопрокидь, как защищались или поднялись убегать - в позах, искаженных ужасом, обезображенные лица, полуоторванные головы; немецкий пулеметчик в траншее, убитый прямо за пулеметом, так и держится. И местами - там, здесь- еще груды, груды обожженного металла: танки, самоходки - с красным опалением, как опаляется живое.
И блиндажи у них не по-нашему, помнишь? Уж как глубоки! И где-то там, под десятью накатами, - окошечко, а за ним - цветочки посажены, и для того пейзажа вырыт туда еще и узкий колодец. А в блиндажах - какой-то запах неприятный, как псиный, - оказывается, порошок от насекомых. И - яркие глянцевые цветные журналы раскиданы, каких не бывало у советских, а в журналах - где про доблесть и честь, а где - красавицы. Чужой невиданный мир.
А как, чтоб на день единственный задержать наступление на Орел, бросили на нас - от зари и до заката - сразу две воздушных армии? Этого не забыть. Ни на минуты не оставалось небо чистым от немецких самолетов: едва уходила одна стайка, отбомбясь, - тем же курсом, на тот же круг, уже загуживала другая. И видим: на участках соседей - то же самое. Непрерывная самолетная мельница - и так весь день насквозь. А где наши? - в тот день ни одного. От волны до волны едва успеваешь лишь чуть перебежать, где там разворачиваться. Все же я рыскал по Сафонову, куда бы станцию уткнуть. Перемежился в хилой землянке - а там трое связистов только-только открыли коробку американской колбасы, делят и ссорятся. Тоска! Убежал дальше. Через десяток минут возвращаюсь - той землянки уже нет, прямое попадание.
Но то - днями позже. А пока - в таком же джипе-козлике, в каком тогда наезжал на меня комбриг (конструкция за полвека не сильно изменилась), везут нас в Желябугские Выселки. В таком же джипе, но с твердой крышей, едут глава районной администрации и глава местной - долг гостеприимства.
Да ни на чем другом в Выселки, наверное бы, и не проехать. Дорога - из одних рытвин, хорошо, что закаменевшие, давно не было дождя. Не едем, а переваливаемся всей машиной с бока на бок, за поручни уцепясь.
Да! вот и склон, так и стоящий в памяти, он-то не изменился. Да наверху, на гребне, и ветлы же стоят, как стояли. И там - избы три около них. А сюда, книзу, уличный порядок сильно прорежен: какие избы - еще война убрала, какие - время долгое, новые не построились. Улица - уже не улица, избяными островками, и не дорога: средняя полоса ее заросла травой, остались от колей - как две тропинки рядом.
А направо за лощиной, повыше, вторая улица - тянется сходно с прежней. Но и на ней что-то не видно жизни.
На открытом месте склона, сбочь и от дороги, стоит разбитая телега, на какой уже не поездишь: три колеса, одна оглобля на бок свернута, ящик разбит. И колеса обрастают молодой травой.
А центральная станция наша? Вот - тут бы должна быть, тут.
Но - нет кирпичного надземного свода, да и остатков ямы не видно. Все кирпичи забрали куда? а яму засыпали?
Машину мы покинули, администраторы в своей остались, не мешают нам вспоминать.
А внизу - вон, пруд, отметливое место.
Спустились к пруду.
Берег залядел резучей, широколистой травой.
И - чья-то исхудалая лошадь одиноко бродит, без уздечки, как вовсе без хозяина. И кажется: печальная.
Отдельно стоит решетчатый скелет из жердей - под шалаш? И покосился.
Застоялая, как годами недвижимая вода. От соседней яркой майской зелени она кажется синей себя. На воде - бездвижная хворостяная ветка, присыпь листьев - значит, прошлогодних? таких новых еще нет. Никто тут не купается.
Через ручей - лава из горбыля. И торчат четыре-пять копыльев, руками перехватываться.
А вот - ландыши. Никому не нужные, не замечаемые.
Срываем по кисточке.
Медленно-медленно поднимаемся опять по склону, теперь - дальше, наверх. Мимо той телеги.
Мимо Андреяшина...
Три избы кряду. Одна - беленая, почище. Две других - из таких уже старых, серых бревен, чем стоят? Изсеревшие корявые дранковые крыши. Можно и за сараюшки принять.
Откуда-то тявкает собачка слабым голосом. Не на нас.
Несколько кур прошло чередой, ищут подкормиться.
Людей - никого.
За теми избами - опять пустырь. На нем отдельно - даже и не сарайчик, наспех собран: стенки обложены неровными кусками шифера, покрыт листом жести - а уже покошен, и подперт двумя бревешками. Не поймешь: для чего, кому такой?
А в небе - какая тишь. Тут, может, и не пролетают никогда, забыт и звук самолетный. И снарядный.
А тогда - гремело-то...
На длинной веревке привязана к колу - корова, пасется. Испугалась, метнулась в бок от нас.
Подымаемся к самым верхним избам.
А тут, между двумя смежными березами, - перекладина прибита, как скамейка, еще и посредине подпорка-столбик. И на той скамеечке мирно сидят две старухи - каждая к своей березе притулясь, и у каждой - по кривоватой палке, ошкуренной. У обеих на головах - теплые платки, и одеты в теплое темное.
Сидят они хоть и под деревьями, а на березах листочки еще мелкие, так сквозь редкую зелень - обе в свету, в тепле.
У левой, что в темно-сером платке, а сама в бушлате, - на ногах никакая не обувь, а самоделка из войлока или какого тряпья. По-сухому, значит. А обглаженного посоха своего верхний конец обхватила всеми пальцами двух рук и таково держит у щеки.
У обеих старух такие лица заборозделые, врезаны и запали подбородки от щек, углубились и глаза, как в подъямки, - ни по чему не разобрать, видят они нас или нет. Так и не шевельнулись. Вторая, в цветном платке, тоже посох свой обхватила и так уперла под подбородок.
- Здравствуйте, бабушки, - бодро заявляем в два голоса.
Нет, не слепые, видели нас на подходе. Не меняя рукоположений, отзываются - мол, здравствуйте.
- Вы тут - давнишние жители?
В темном платке отвечает:
- Да сколько живы - все тут.
- А во время войны, когда наши пришли?
- Ту-та.
- А с какого вы года, мамаша?
Старуха подумала:
- На'б, осьмсыт пятый мне.
- А вы, мамаша?
На той второй платок сильно-сильно излинял: есть блекло-синее поле, есть блекло-розовое. А надет на ней не бушлат, но из черного вытертого-перевытертого плюша как бы пальтишко. На ногах - не тряпки, ботинки высокие.
Отняла посошок от подбородка и отпустила мерно:
- С двадцать третьего.
Да неужели? - я чуть не вслух. А говорим: "бабушки, мамаша" - на себя-то забываем глядеть, вроде все молодые. Исправляюсь:
- Так я на пять лет старше вас.
А лицо ее в солнце, и щеки чуть розовеют, нагрелись. В солнце, а не жмурится, оттого ли что глаза внутрь ушли и веки набрякшие.
- Что-то ты поличьем не похож, - шевелит она губами. - Мы и в семьдесят не ходим, а полозиим.
От разговора нижние зубы ее приоткрываются - а их-то и нет, два желтых отдельных торчат.
- Да я тоже кой-чего повидал, - говорю.
А вроде - и виноват перед ней.
Губы ее, с розовинкой сейчас и они, добро улыбаются:
- Ну дай тебе Господь еще подальше пожить.
- А как вас зовут?
С пришипетом:
- Искитея.
И сердце во мне - упало:
- А по отчеству?
Хотя при чем тут отчество. Та - и была на пять лет моложе.
- Афанасьевна.
Волнуюсь:
- А ведь мы вас - освобождали. Я вас даже помню. Вот там, внизу, погреб был, вы прятались.
А глаза ее - уже в старческом туманце:
- Много вас тут проходило.
Я теряюсь. Странно хочется передать ей что-то же радостное от того времени, хотя что там радостное? только что молодость. Бессмысленно повторяю:
- Помню вас, Искитея Афанасьевна, помню.
Изборожденное лицо ее - в солнышке, в разговоре старчески теплое. И голос:
- А я - и чего надо, забываю.
Воздохнула.
В темном платке - та погорше:
- А мы - никому не нужны. Нам бы вот - хлебушка прикупить.
Тишина. Чирикают птички в березах. Доброе мягкое солнце.
Искитея, из-под набрякших век, остатком ослабевших глаз - досматривает меня, отчетливо или в мути:
- А вы что к нам пожаловали? Что ль, с каким возвестием?
Та, другая:
- Може, наше прожитбище разберете?
Мы с Витей переглядываемся. А - что в наших силах?
- Да нет, мы проездом. На старые места посмотреть приехали.
- А тут - и начальство ваше. Может, оно...
В темном - подсобралась:
- Иде?
- Да тут где-то.
Невдали звонко пропел петух. Петушье пенье, что б вокруг ни творись, - всегда сочно, радостно, обещает жизнь.
Ну, а нам... нам что ж?.. Дальше?
Попрощались - пошли выше, через хребтик.
А сердце - ноет.
- Осталась наша деревня на голях, - окает Витя. - Как и была всю дорогу.
- Да, сейчас для людей не больше добьешься, чем когда и раньше.
Во все стороны открытое место. Вот и Моховое близко. Да и ближе него теперь позастроено.
А поправей, ко второй улице, - с пяток овец пасется. Без никого.
Присели на бугорочек. Смотрим туда, вперед.
- Во-он там предупредитель наш был. Как он уцелел тот день?
- Но ночью потом - здорово засекали. И давили много.
- А утром - опять нас сорвали.
- Суетилось начальство. Здесь бы - больше сделали, зачем к Подмаслову совали?
- В Подмаслово не поедем?
- Да нет, наверно. Времени не остается.
Сидим, солнышко с левого плеча греет.
- Помогать им - по одной не вытянешь. Весь распорядок в стране надо чистить.
А - кому? Таких людей - не видно.
Давно не стало их в России.
Давно.
Сидим.
- А какой же я дурак был, Витя. Помнишь - про мировую революцию?.. Ты-то деревню знал. С основы.
Витя - скромный. Его хоть перехвали - не занесется. И через какие строгости жизнь его ни протаскивала - а он все тот же, с терпеливой улыбкой.
- Вот там, поправей, отмечали тогда день рождения Боева. Говорил: доживу ли до тридцать - не знаю. А до тридцати одного не дожил.
- Да, прусская ночка - была, - вспоминает Овсянников. - И какоеж безлюдье мертвое, откуда бы наступленью взяться? Я черезо все озеро перешел - и до конца ж никого, ничего. И тут - Шмакова убило.
- Как мы из того Дитрихсдорфа ноги вытянули? Бог помог.
Овсянников - теперь уже с усмешкой:
- А от Адлига, через овраг, по снегу - бегом, кувырком...
Смотрим: слева, в объезд Выселок, по без дороги, - сюда два наших джипа переваливаются.
Забеспокоились, куда мы делись.
Оба администратора - в белых рубашках и при галстуках. Местный - куда попроще, и куртка на нем поверх костюма дождевая. На районном - галстук голубой, хороший серый костюм в редкую полоску - и ничего сверху. Лицо же - широкое, сильно скуластое, с хмурким выражением. Волосы - смоляно-черные, жесткие, густы-перегусты, и с черным же блеском на солнце.
Говорим: - Забросили их тут.
Районный: - А что от нас зависит? Пенсии платим. Электричество им подаем. У кого и телевизоры.
А местный - это то, что прежде был "сельсовет" - видно, из здешних поднялся, до сих пор в нем деревенское есть. Долговатый лицом, длинноухий, волосы светлые, а брови рыжие. Добавляет:
- Есть и коровы, у кого. И курочки. И огород у каждой. По силам.
Садимся в джипы и - администраторы впереди - едем по грудкой дороге через саму деревню, по нашему склону вниз.
Но что это? Четыре бабы тут как тут, пришли и стали поперек дороги заплотом. И деда - с собой привели, для подпоры, - щуплого, в кепочке.
И с разных сторон - еще три старухи с палочками доковыливают. Одна - сильно на ногу улегает.
И - ни души помоложе.
Значит, про начальство прознали. И стягиваются.
Ехать - нет пути. Остановились.
Чуть повыше андреяшинского места, шагов на двадцать.
Местный вылез:
- Что? Давно больших начальников не видели?
Перегородили - не проедешь. Уже шесть старух кряду. Не пропустим.
Вылезает и районный. И мы с Витей.
Платки у баб - серые, бурые, один светло-капустный. У какой - к самым глазам надвинут, у какой - лоб открыт, и тогда видно все шевеленье морщинной кожи. На плечо позади остальных - дородная, крупная баба в красно-буром платке, стойко стала, недвижно.
А дед - позади всех.
И - взялись старухи наперебив:
- Что ж без хлебушка мы?
- Надо ж хлебушка привозить!
- Живем одна проединая кажная...
- Этак ненадалеко нас хватит...
Сельсоветский смущен, да при районном же все:
- Так. Сперва Андоскин вам возил, от лавки.
В серо-сиреневом платке, безрукавке-душегрейке, из-под нее - кофта голубая яркая:
- Так платили ему мало. Как хлеб подорожал, он - за эту цену возить не буду. Целый день у вас стоять, мол, охотности нет. И бросил.
Сельсоветский: - Правильно.
Голубая кофта: - Нет, неправильно!
Мотнул головой парень:
- Я говорю, что - так было, да. А теперь, на отрезок времени, должен вам хлеб возить - Николай. За молоком практически приезжает - и хлеб привозить.
- Так он тоже завсяко-просто не возит. Сперва молоко сдай - а на той раз хлеб привезу.
В темно-сером - наша прежняя, знакомая. Напряглась доглядеть, доуслышать: чего же скажут? выйдет ли решенье какое?
В светло-буром:
- А кто молоко не сдает, тому как? Просишь: Коля, привези буханочку! А он: у меня зарплата - одна. У меня уже набрато, кому привезти.
В серо-клетчатом, с живостью:
- Мы, выселковские, вдокон пришли. Житьеца не стало, йисть нечего.
В капустном, маленькая:
- Конечно, к нам езду нету...
Сельсоветскому - край оправдываться, скорей:
- А я у него всегда интересуюсь: Николай, ты возишь? Говорит - вожу.
Голубая кофта и подхватилась, залоскотала:
- А вы - у нас поинтересовались? Когда-нибудь приехали сюда? Вы, председатель сельсовета, - хоть бы распронаединственный раз... С давних давен никого не было.
И поварчивают другие:
- Повередилось не до возможности...
- О нас и вспомятухи нет...
А бритый дед во втором ряду стоит молча, малосмысленно. То - жевал, а то - раздвинул губы, и так со ртом открытым.
Овсянников голову свою лысеющую опустил. Болит его деревенская душа.
- Минуточку, - спешит сельсовет, - а почему вы прямо сразу не сказали, как он возить не стал?
В капустном: - Не посумеем мы сказать.
Искитея: - Опасаемся.
Тут - вступил районный, сильным голосом:
- А я вам говорю: надо говорить. Вот боимся мы сказать Николаю, вот боимся Михал Михалычу, боимся сказать мне, а чего бояться?
Голубая кофта: - Да я б не побоялась, приехала. Да уж я - никуды, ехать. И дед мой тем боле никуды.
А в красно-буром как оперлась на палку левым локтем, согнула, к плечу кулак приложила, глаза совсем закрытые: "Не видать бы мне вас никого..."
- А я к вам, вот, разве не приехал? Я спрашивал Михал Михалыча: хлеб возят? Возят, каждый день. Почему же вы не говорили?
В серо-клетчатом, рукой рубя:
- Вот теперь молчанку нашу взорвало!
- Уж как измогаем, сами не знаем.
У нашей той, в темно-сером платке, руки причерненные, в кожу въелось навек и черные ободки вкруг ногтей, - руки сплелись на верху палки, так и стоит. Морщины, морщины - десятками, откуда стольким место на лице? Теперь - потухла, уставилась куда-то мимо, так и застыла.
Районный уже решил:
- Давайте договоримся так. Теперь целую неделю к вам будет ездить Михал Михалыч...
- Да кажеден - по что? Хоть через день ба...
- Да хлебушка хоть раз бы в три дни...
- Я не говорю, чтоб каждый день возил хлеб. Но в течение недели, вот, до праздника Победы, 50 лет, каждый день будет приезжать и проверять, как вы обеспечены.
(Только успевай записывать...)
- ...Мы его избрали здесь, голосовали за него в сельскую администрацию, так пусть он выполняет свой долг как глава местного самоуправления. Пусть хотя бы хлебом обеспечивает. Мы не говорим, чтоб он дома строил, дома - конечно уже нельзя сделать по нашей жизни.
- Дома-а-а... Где-е-е...
- ...А вода - у вас есть. Да вот - хлеб. Чтоб самое необходимое. Он обязан это сделать.
Стоном:
- Да хлебушек бы был - мы бы жили, не крякнули...
- Вся надея и осталась...
- А ржаной хлеб - он убористый...
Оправился и сельсоветский:
- Давайте договоримся так. Не только у вас будет хлеб, но каждую неделю автолавка будет приезжать.
Поразились бабы:
- Еще и автолавка на неделе? Ну-у-у!..
Тут в серо-клетчатом не зевает:
- А вот и такая есть надоба. Давняя. Пока фронт воевал - мы тут, иные, и на фронт поработать успели...
Искитея: - От августа сорок третьего, как фронт прошел...
А серо-клетчатая - как помоложе других: веки не набрякшие, глаза открытые, серые, живые. Сыпет бойко, да только зуб в нижнем ряду мелькает единственный:
- Я, например, чуть не три года отработала на военном заводе. Город Муром, Владимирской области. Мы, значит, на кого работали? И праздников не знали, без выходных, без отпусков. Нам тогда что говорили? Ваш труд - будет наша победа, быстрей покончится война и упокоится страна. А почему ж вы нас забыли, которые трудились, а? Теперь даже пенсии меньше какой другой старухи получаем...
Районный пригладил чуб свой смоляной:
- Да, впервые в этом году вспомнили тех, которые работали в тылу. Вот я почти каждый день теперь вручаю юбилейные медали своим матерям. Они - до слез... Каждый день получают юбилейную медаль и плачут. Говорят, наконец-то нас вспомнили, потому что весь фронт вынесли на своих плечах. Вручную пахали, сеяли, последние носки отдавали солдатам. А если вы действительно трудились, - согласно Указа вам нужно или документы найти, что вы трудились, или надо хотя бы двух свидетелей...
- Да вот нас тут двое и есть. Мы друг другу свидетели.
- Еще третью нужно.
- В Подмаслове есть.
- Если вы до 45го года работали в тылу больше шести месяцев и найдете документ или свидетельские показания - мы вам обязательно вручим медаль. И согласно медали получите льготы, которые положены.
А сельсоветский-то, оказывается, законы лучше знает. И - к районному, остереженно:
- К сожалению, я вас перебью. Значит, если только будет какая поправка, - а то сейчас в Указе свидетельские показания не берутся во внимание. И если в трудовой книжке нет отметки, то юбилейной медали не дают. Вот о чем мы подымали всегда...
Районный хмурится, слегка смущен:
- По-моему, поправки должны быть.
Серо-клетчатая - с новым напором:
- Как так?? Мы - военкоматом были мобилизованы и как военные девушки считались. Которы наши девушки уходили с работы - тех военный трибунал судил. Понимаете, какие мы были?
Искитея только кивает, кивает: - Да, да.
Сельсоветский: - Тогда надо делать запрос через военкомат.
Районный: - Да. Составим списки, официально сделаем запрос, пусть поднимают документы сорок третьего года. Такие вопросы очень многие возникают.
Вижу - Овсянникова аж перекосило: слушал-слушал, совсем голову повесил, и одной кистью держится за нее безнадежно.
А в капустном, маленькая, выступила, пока ей перебоя нет:
- А у меня, вот, есть медаль за военные годы. Конечно, у меня ее нет, но документ на нее есть, справный. И - льготы у меня какие, за свет половину плачу. Конечно, неведь какие еще мне могут быть положены. Поехала в правление, отвечают: колхоз у нас бедный, нету вам. И даже зярно мое осталось неполученное, председатель машины зярна не пригнал для пенсионеров.
- Льготы? Теперь - все заложено в районном бюджете. И через районный бюджет обязательно оплотим, кому чего отпускать за пятьдесят процентов. Но, конечно, я не могу каждый день у вас бывать...
- Это мы понимаем... - сразу в три улыбки.
И тут решилась Искитея. И тем старчески-мягким, ненастойчивым голосом, как говорила со мной под березой:
- А вот мой муж был и участник войны. И инвалид. И льготы были. А как умер он - за все плачу безо льготы.
Подполковник Овсянников встрепенулся возмущенно. И, сильно окая:
- Должны быть! Все льготы, которые даны были вашему мужу, и если вы не вышли замуж за другого...
Искитее - самой дивно, губы в слабой улыбке:
- Да где-е...
- ...то все эти льготы сохраняются за вами! И неважно, когда он умер.
- А - восьмой год его нет...
- Ну, - встрепенулся районный, посмотрел на часы. - Вопросы, которые касаются вас, наших ветеранов, наших матерей, - я буду лично решать. Если не смогу я - тогда будем выходить на область. А Москвы - мы не затронем, не должны.
1998

<< Часть 1 ||



Cтатья опубликована на сайте "Солженицын. Сайт об Александре Исаевиче Солженицыне. Книги Солженицына, рассказы, крохотки":
https://solzhenicyn.ru

Адрес статьи:
https://solzhenicyn.ru/modules/myarticles/article_storyid_290.html