Поддержка сайта
стиральная машинка ariston, dvd blu ray Гостиницы и отели омска tourist-omsk.ru .; Список где установлены приборы учета тепла .
Счетчики

Глава 10. Когда в зоне пылает земля


Автор | 25.8.08 22:16 (Хитов 5841)



Глава 10. Когда в зоне пылает земля

Нет, не тому приходится удивляться, что мятежей и восстаний не было в лагерях, а тому, что они всё-таки были.

Как всё нежелательное в нашей истории, то есть, три четверти истинно-происходившего, и мятежи эти так аккуратно вырезаны, швом обшиты и зализаны, участники их уничтожены, дальние свидетели перепуганы, донесения подавителей сожжены или скрыты за двадцатью стенками сейфов, - что

восстания эти уже сейчас обратились в миф, когда прошло от одних пятнадцать

лет, от других только десять. (Удивляться ли, что говорят: ни Христа не

было, ни Будды, ни Магомета. Там - тысячелетия...)

Когда это не будет уже никого из живущих волновать, историки допущены будут к остаткам бумаг, археологи копнут где-то лопатой, что-то сожгут в лаборатории - и прояснятся даты, места, контуры этих восстаний и фамилии

главарей.

Тут будут и самые ранние вспышки, вроде ретюнинской - в январе 1942 года на командировке Ош-Курье близ Усть-Усы. Говорят, Ретюнин был

вольнонаёмный, чуть ли не начальник этой командировки. Он кликнул клич

Пятьдесят Восьмой и социально-вредным (7-35), собрал пару сотен добровольцев, они разоружили конвой из бытовиков-самоохранников и с лошадьми ушли в леса, партизанить. Их перебили постепенно. Еще весной 1945-го сажали по "ретюнинскому делу" совсем и непричастных.

Может быть, в то время узнаем мы - нет, уже не мы - о легендарном восстании 1948 года на 501-й стройке - на строительстве железной дороги

Сивая Маска - Салехард. Легендарно оно потому, что все в лагерях о нём шепчут и никто толком не знает. Легендарно потому, что вспыхнуло не в Особых

лагерях, где к этому сложилось настроение и почва, - а в ИТЛовских, где люди разъединены стукачами, раздавлены блатными, где оплёвано даже право их

быть политическими, и где далее в голову не могло поместиться, что возможен мятеж заключённых.

По слухам всё сделали бывшие (недавние!) военные. Это иначе и быть не могло. Без них Пятьдесят Восьмая была обескровленное обезверенное стадо. Но эти ребята (почти никому не старше тридцати), офицеры и солдаты нашей боевой армии; и они же, но в виде бывших военнопленных; и еще из тех военнопленных

- побывавшие у Власова, или Краснова, или в национальных отрядах; там воевавшие друг против друга, а здесь соединённые общим гнётом; эта молодёжь,

прошедшая все фронты мировой войны, отлично владеющая современным стрелковым боем, маскировкой и снятием дозоров, - эта молодёжь, где не была разбросана по одному, сохранила еще к 1948 году всю инерцию войны и веру в себя, в её груди не вмещалось, почему такие ребята, целые батальоны, должны покорно умирать? Даже побег был для них жалкой полумерой, почти дезертирством одиночек, вместо того, чтобы совместно принять бой.

Всё задумано было и началось в какой-то бригаде. Говорят, что во главе был бывший полковник Воронин (или Воронов), одноглазый. Еще называют старшего лейтенанта бронетанковых войск Сакуренко. Бригада убила своих конвоиров (конвоиры в то время, как раз наоборот, не были настоящими солдатами, а - запасники, резервисты). Затем пошли освободили другую

бригаду, третью. Напали на посёлок охраны и на свой лагерь извне - сняли

часовых с вышек и раскрыли зону. (Тут сразу произошёл обязательный раскол:

ворота были раскрыты, но большею частью зэки не шли в них. Тут были

краткосрочники, которым не было расчёта бунтовать. Здесь были и

десятилетники, и даже пятнадцатилетники по указам "семь восьмых" и "четыре

шестых", но им не было расчёта получать 58-ю статью. Тут была и Пятьдесят

Восьмая, но такая, что предпочитала верноподданно умереть на коленях, только бы не стоя. А те, кто вываливали через ворота, совсем не обязательно шли помогать восставшим: охотно бежали за зону и блатные, чтобы грабить вольные посёлки.)

Вооружившись теперь за счёт охраны (похороненной потом на кладбище в Кочмасе), повстанцы пошли и взяли соседний лагпункт. Соединёнными силами решили идти на город Воркуту! - до него оставалось 60 километров. Но не

тут-то было! Парашютисты высадились десантом и отгородили от них Воркуту. А

расстреливали и разгоняли восставших штурмовики на бреющем полёте.

Потом судили, еще расстреливали, давали сроки по 25 и по 10. (Заодно "освежали" сроки и многим тем, кто не ходил на операцию, а оставался в зоне.)

Военная безнадёжность их восстания очевидна. Но кто скажет, что надёжнее было медленно доходить и умирать?

Вскоре затем создались Особлаги, большую часть Пятьдесят Восьмой отгребли. И что же?

В 1949 году в Берлаге, в лаготделении Нижний Атурях, началось примерно так же: разоружили конвоиров; взяли 6-8 автоматов; напали извне на лагерь, сбили охрану, перерезали телефоны; открыли лагерь. Теперь-то уж в лагере были только люди с номерами, заклейменные, обречённые, не имеющие надежды. И что же? Зэки в ворота не пошли...

Те, кто всё начал, и терять им было уже нечего, превратили мятеж в побег: направились группкой в сторону Мылги. На Эльгене-Тоскане им преградили дорогу войска и танкетки (операцией командовал генерал Семёнов).

Все они были убиты.1

Спрашивает загадка: что быстрей всего на свете? И отвечает: мысль!

Так и не так. Она и медленна бывает, мысль, ох как медленна! Затруднённо и поздно человек, люди, общество осознают то, что произошло с ними. Истинное положение своё.

Сгоняя Пятьдесят Восьмую в Особые лагеря, Сталин почти забавлялся своей силой. И без того они содержались у него как нельзя надёжней, - а он сам себя вздумал перехитрить - еще лучше сделать. Он думал - так будет страшней. А вышло наоборот.

Вся система подавления, разработанная при нём, была основана на разъединении недовольных; на том, чтоб они не взглянули друг другу в глаза, не сосчитались - сколько их; на том, чтобы внушить всем, и самим

недовольным, что никаких недовольных нет, что есть только отдельные

злобствующие обречённые одиночки с пустотой в душе.

Но в Особых лагерях недовольные встретились многотысячными массами. И сосчитались. И разобрались, что в душе у них отнюдь не пустота, а высшие представления о жизни, чем у тюремщиков; чем у их предателей; чем у теоретиков, объясняющих, почему им надо гнить в лагере.

Сперва такая новизна Особлага почти никому не была заметна. Внешне тянулось так, будто это продолжение ИТЛ. Только быстро скисли блатные, столпы лагерного режима и начальства. Но как будто жестокость надзирателей и увеличенная площадь БУРа восполняли эту потерю.

Однако вот что: скисли блатные - в лагере не стало воровства. В тумбочке оказалось можно оставить пайку. На ночь ботинки можно не класть под

голову, можно бросить их на пол - и утром они будут там. Можно кисет с

табаком оставить на ночь в тумбочке, не тереть его ночь в кармане под боком.

Кажется, это мелочи? Нет, огромно! Не стало воровства - и люди без подозрения и с симпатией посмотрели на своих соседей. Слушайте, ребята, а

может мы правда того... политические?..

А если политические - так можно немного повольней и говорить - между двумя вагонками и у бригадного костра. Ну, оглянуться, конечно, кто тут

рядом. Да в конце концов чёрт с ним, пусть наматывают, четвертная уже есть,

куда еще мотать?

Начинает отмирать и вся прежняя лагерная психология: умри ты сегодня, а я завтра; всё равно никогда справедливости не добьёшься; так было, так будет... А почему - не добьёшься?.. А почему - "будет"?..

Начинаются в бригаде тихие разговоры не о пайке совсем, не о каше, а о таких делах, что и на воле не услышишь - и всё вольней! и всё вольней! и

всё вольней! - и бригадир вдруг теряет ощущение всезначимости своего

кулака. У одних бригадиров кулак совсем перестает подниматься, у других -

реже, легче. Бригадир и сам, не возвышаясь, присаживается послушать,

потолковать. И бригадники начинают смотреть на него как на товарища - тоже

ведь наш.

Бригадиры приходят в ППЧ, в бухгалтерию, и по десяткам мелких вопросов

- кому срезать, не срезать пайку, кого куда отчислить - придурки тоже воспринимают от них этот новый воздух, это облачко серьёзности,

ответственности, нового какого-то смысла.

И придуркам, пока еще далеко не всем, это передаётся. Они ехали сюда с таким жадным желанием захватить посты, и вот захватили их, и отчего бы им не жить так же хорошо, как в ИТЛ: запираться в кабинке, жарить картошку с салом, жить между собой, отделясь от работяг? Нет! Оказывается, не это главное. Как, а что же главное?.. Становится неприличным хвастать кровопийством, как было в ИТЛ, хвастать тем, что живёшь за счёт других. И придурки находят себе друзей среди работяг и, расстелив на земле свои новенькие телогрейки рядом с их чумазыми, охотно пролёживают с ними воскресенья в беседах.

И главное деление людей оказывается не такое грубое, как было в ИТЛ: придурки - работяги, бытовики - Пятьдесят Восьмая, а сложней и интересней

гораздо: землячества, религиозные группы, люди бывалые, люди учёные.

Начальство еще нескоро-нескоро что-то поймёт и заметит. А нарядчики уже не носят дрынов и даже не рычат, как раньше. Они дружески обращаются к бригадирам: на развод, мол, пора, Комов. (Не то, чтоб душу нарядчиков проняло, а - что-то беспокоющее в воздухе новое.)

Но всё это медленно. Месяцы, месяцы и месяцы уходят на эти перемены. Эти перемены медленнее сезонных. Они затрагивают не всех бригадиров, не всех придурков - лишь тех, у кого под спудом и пеплом сохранились остатки

совести и братства. А кому нравится остаться сволочью - вполне успешно

остаётся ею. Настоящего сдвига сознания - сдвига трясением, сдвига

героического - еще нет. И по-прежнему лагерь пребывает лагерем, и мы

угнетены и беспомощны, и разве то остаётся нам, что лезть вон туда под

проволоку и бежать в степь, а нас бы поливали автоматами и травили собаками.

Смелая мысль, отчаянная мысль, мысль-ступень: а как сделать, чтоб не мы от них бежали, а они бы побежали от нас?

Довольно только задать этот вопрос, скольким-то людям додуматься и задать, скольким-то выслушать - и окончилась в лагере эпоха побегов. И

началась - эпоха мятежей.

Но начать её - как? С чего её начинать? Мы же скованы, мы же оплетены щупальцами, мы лишены свободы движения - с чего начинать?

Далеко не просто в жизни - самое простое. Кажется, и в ИТЛ додумывались некоторые, что стукачей надо убивать. Даже и там подстраивали

иногда: скатится со штабеля бревно и в полую воду собьет стукача. Так не

трудно бы и здесь догадаться - с каких именно щупалец надо начинать рубить.

Как будто все это понимали. И никто не понимал.

Вдруг - самоубийство. В режимке - "барак два" нашли повесившегося одного. (Все стадии процесса я начинаю излагать по Экибастузу. Но вот что: в

других Особлагах все стадиии были те же!) Большого горя начальству нет,

сняли с петли, отвезли на свалку.

А по бригаде слушок: это ведь - стукач был. Не сам он повесился. Его повесили.

Назидание.

Много в лагере подлецов, но всех сытее, грубее, наглее - заведующий столовой Тимофей С...2 Его гвардия - мордатые сытые повара, еще прикармливает он челядь палачей-дневальных. Он сам и эта челядь бьют зэков

кулаками и палками. И между прочим как-то, совсем несправедливо, ударил он

маленького чернявого "пацана". Да он и замечать не привык, кого он бьёт. А

пацан этот, по-особлаговски, по-нынешнему - уже не просто пацан, а -

мусульманин. А мусульман в лагере довольно. Это не блатные какие-нибудь.

Перед закатом можно видеть, как в западной части зоны (в ИТЛ бы смеялись, у нас - нет) они молятся, вскидывая руки или лбом прижимаясь к земле. У них

есть старшие, в новом воздухе какой-то есть и совет. И вот их решение: мстить!

Рано утром в воскресенье пострадавший и с ним взрослый ингуш проскальзывают в барак придурков, когда те все еще нежатся в постелях, входят в комнату, где С..., и в два ножа быстро режут шестипудового.

Но как это всё еще незрело! - они не пытаются скрыть своих лиц и не пытаются убежать. Прямо от трупа, с окровавленными ножами, спокойные от

исполненного долга, они идут в надзирательскую и сдаются. Их будут судить.

Это всё - поиски наощупь. Это всё еще, может быть, могло случиться и в ИТЛ. Но гражданская мысль работает дальше: не это ли и есть главное звено, через которое надо рвать цепь?

"Убей стукача!" - вот оно, звено! Нож в грудь стукача! Делать ножи и резать стукачей - вот оно!

Сейчас, когда я пишу эту главу, ряды гуманных книг нависают надо мной с настенных полок и тускло-посверкивающими неновыми корешками укоризненно мерцают, как звёзды сквозь облака: ничего в мире нельзя добиваться насилием! Взявши меч, нож, винтовку - мы быстро сравняемся с нашими палачами и

насильниками. И не будет конца...

Не будет конца... Здесь, за столом, в тепле и в чисте, я с этим вполне согласен.

Но надо получить двадцать пять лет ни за что, надеть на себя четыре номера, руки держать всегда назад, утром и вечером обыскиваться, изнемогать в работе, быть таскаемым в БУР по доносам, безвозвратно затаптываться в землю - чтобы оттуда, из ямы этой, все речи великих гуманистов показались

бы болтовнёю сытых вольняшек.

Не будет конца!.. - да начало будет? Просвет ли будет в нашей жизни или нет?

Заключил же подгнётный народ: благостью лихость не изоймешь.

Стукачи - тоже люди?.. Надзиратели ходят по баракам и объявляют для нашего устрашения приказ по всему Песчаному лагерю: на каком-то из женских

лагпунктов две девушки (по годам рождения видно, как молоды) вели

антисоветские разговоры. Трибунал в составе... Расстрелять!

Этих девушек, шептавшихся на вагонке, уже имевших по десять лет хомута

- какая заложила стерва, тоже ведь захомутанная?! Какие же стукачи - люди?!

Сомнений не было. А удары первые были всё же не легки.

Не знаю, где - как (резать стали во всех Особлагах, даже в инвалидном Спасске!), а у нас это началось с приезда Дубовского этапа - в основном западных украинцев, ОУНовцев. Для всего этого движения они повсеместно

сделали очень много, да они и стронули воз. Дубовский этап привёз к нам

бациллу мятежа.

Молодые, сильные ребята, взятые прямо с партизанской тропы, они в Дубовке огляделись, ужаснулись этой спячке и рабству - и потянулись к ножу.

В Дубовке это быстро кончилось мятежом, пожаром и расформированием. Но лагерные хозяева, самоуверенные, ослеплённые (тридцать лет они не встречали никакого сопротивления, отвыкли от него) - не позаботились даже держать

привезённых мятежников отдельно от нас. Их распустили по лагерю, по

бригадам. Это был приём ИТЛ: распыление там глушило протест. Но в нашей, уже

очищающейся, среде распыление только помогло быстрее охватить всю толщу

огнем.

Новички выходили с бригадами на работу, но не притрагивались к ней или для вида только, а лежали на солнышке (лето как раз!) и тихо беседовали. Со стороны в такой момент они очень походили на блатных в законе, тем более, что были такие же молодые, упитанные, широкоплечие.

Да закон и прояснялся, но новый удивительный закон: "умри в эту ночь, у кого нечистая совесть!"

Теперь убийства зачередили чаще, чем побеги в их лучшую пору. Они совершались уверенно и анонимно: никто не шёл сдаваться с окровавленным ножом; и себя и нож приберегали для другого дела. В излюбленное время - в

пять часов утра, когда бараки отпирались одинокими надзирателями, шедшими

отпирать дальше, а заключённые еще почти все спали, - мстители в масках

тихо входили в намеченную секцию, подходили к намеченной вагонке и

неотклонимо убивали уже проснувшегося и дико вопящего или даже не

проснувшегося предателя. Проверив, что он мёртв, уходили деловито.

Они были в масках, и номеров их не было видно - спороты или покрыты. Но если соседи убитого и признали их по фигурам - они не только не спешили заявить об этом сами, но даже на допросах, но даже перед угрозами кумовьёв

теперь не сдавались, а твердили: нет, нет, не знаю, не видел. И это не была

уже просто древняя истина, усвоенная всеми угнетёнными: "незнайка на печи

сидит, а знайку на верёвочке ведут", - это было спасение самого себя!

Потому что назвавший был бы убит в следующие пять часов утра, и благоволение оперуполномоченного ему ничуть бы не помогло.

И вот убийства (хотя их не произошло пока и десятка) стали нормой, стали обычным явлением. Заключённые шли умываться, получали утренние пайки, спрашивали: сегодня кого-нибудь убили? В этом жутком спорте ушам заключённых слышался подземный гонг справедливости.

Это делалось совершенно подпольно. Кто-то (признанный за авторитет) где-то кому-то только называл: вот этого! Не его была забота, кто будет убивать, какого числа, где возьмут ножи. А боевики, чья это была забота, не знали судьи, чей приговор им надо было выполнить.

И надо признать - при документальной неподтверждённости стукачей! - что неконституированный, незаконный и невидимый этот суд судил куда метче,

насколько с меньшими ошибками, чем все знакомые нам трибуналы, тройки,

военные коллегии и ОСО.

Рубиловка, как называли её у нас, пошла так безотказно, что захватила уже и день, стала почти публичной. Одного маленького конопатого "старшего барака", бывшего крупного ростовского энкаведешника, известную гниду, убили в воскресенье днём в "парашной" комнате. Нравы так ожесточились, что туда повалили толпой - смотреть труп в крови.

Затем в погоне за предателем, продавшим подкоп под зону из режимки - барак 8 (спохватившееся начальство согнало туда главных дубовцев, но

рубиловка уже отлично шла и без них), мстители побежали с ножами средь бела

дня по зоне, а стукач от них - в штабной барак, за ним и они, он - в

кабинет начальника лаготделения жирного майора Максименко, - и они туда же.

В это время лагерный парикмахер брил майора в его кресле. Майор был по лагерному уставу безоружен, так как в зону не полагается им носить оружия. Увидев убийц с ножами, перепуганный майор вскочил из-под бритвы и взмолился, так поняв, что будут сейчас его резать. С облегчением он заме тил, что режут у него на глазах стукача. (На майора никто и не покушался. Установка начавшегося движения была: резать только стукачей, а надзирателей и начальников не трогать.) Всё же майор выскочил в окно, недобритый, в белой накидке, и побежал к вахте, отчаянно крича: "Вышка, стреляй! Вышка, стреляй!" Но вышка не стреляла...

Был случай, когда стукача не дорезали, он вырвался и израненный убежал в больницу. Там его оперировали, перевязали. Но если уж перепугался ножей майор - разве могла спасти стукача больница? Через два-три дня его дорезали

на больничной койке...

На пять тысяч человек убито было с дюжину, - но с каждым ударом ножа отваливались и отваливались щупальцы, облепившие, оплётшие нас. Удивительный

повеял воздух! Внешне мы, как будто, по-прежнему были арестанты и в лагерной

зоне, на самом деле мы стали свободны - свободны, потому что впервые за всю

нашу жизнь, сколько мы её помнили, мы стали открыто, вслух говорить всё, что

думаем! Кто этого перехода не испытал - тот и представить не может! А

стукачи - не стучали... До тех пор оперчасть кого угодно могла оставить

днём в зоне, часами беседовать с ним - получать ли доносы? давать ли новые

задания? выпытывать ли имена незаурядных заключённых, еще ничего не

сделавших, но сделать могущих? но подозреваемых, как центры будущего

сопротивления?

И вечером приходила бригада и задавала бригаднику вопрос: "Что это тебя вызывали?" И всегда, говоря ли правду или нагло маскируясь под неё, бригадник отвечал: "Да фотографии показывали..."

Действительно, в послевоенные годы многим заключённым показывали для опознания фотографии лиц, которых он мог бы встретить во время войны. Но не могли, было незачем показывать всем. А ссылались на них все - и свои, и

предатели. Подозрение поселялось между нами и заставляло замкнуться каждого.

Теперь же воздух очищался от подозрений! Теперь если опер-чекисты и велели кому-нибудь отстать от развода - он не оставался! Невероятно!

Небывало за все годы существования ЧК-ГПУ-МВД! - вызванный к ним не плёлся с перебиванием сердца, не семенил с угодливой мордочкой, - но гордо (ведь на него смотрели бригадники!) отказывался идти! Невидимые весы качались в

воздухе над разводом. На одной их чашке громоздились все знакомые призраки: следовательские кабинеты, кулаки, палки, бессонные стойки, стоячие боксы, холодные мокрые карцеры, крысы, клопы, трибуналы, вторые и третьи сроки. Но всё это было - не мгновенно, это была перемалывающая кости мельница, не

могущая зажрать сразу всех и пропустить в один день. И после неё люди всё-таки оставались быть - все, кто здесь, ведь прошли же её.

А на другой чашке весов лежал всего один лишь нож - но этот нож был предназначен для тебя, уступивший! Он назначался только тебе в грудь и не

когда-нибудь, а завтра на рассвете, и все силы ЧКГБ не могли тебя от него

спасти! Он не был и длинен, но как раз такой, чтоб хорошо войти тебе под

ребра. У него и ручки-то не было настоящей - какая-нибудь изоляционная

лента, обмотанная по тупой стороне ножовки, - но как раз хорошее трение,

чтоб не выскользнул нож из руки!

И эта живительная угроза перевешивала! Она давала всем слабым силы оторвать от себя пиявок и пройти мимо, вслед бригаде. (Она давала им и хорошее оправдание потом: мы бы остались, гражданин начальник! но мы боялись ножа... вам-то он не грозит, вы и представить не можете...)

Мало того. Не только перестали ходить на вызовы оперуполномоченных и других лагерных хозяев - но остерегались теперь какой-нибудь конверт,

какой-нибудь исписанный листик опустить в почтовый ящик, висящий в зоне, или

в ящики для жалоб в высокие инстанции. Перед тем как бросить письмо или

заявление, просили кого-нибудь: "на, прочти, проверь, что не донос. Пойдём

вместе и бросим".

И теперь-то - ослепло и оглохло начальство! По видимости и пузатый майор и его заместитель капитан Прокофьев, тоже пузатый, и все надзиратели

- свободно ходили по зоне, где им ничто не угрожало, двигались между нами, смотрели на нас - а не видели ничего! Потому что ничего не может без доносчика увидеть и услышать человек, одетый в форму: перед его подходом

замолчат, отвернутся, спрячут, уйдут... Где-то рядом томились от желания продать товарищей верные осведомители - но ни один из них не подавал даже

тайного знака.

Отказал работать тот самый осведомительный аппарат, на котором только и зиждилась десятилетиями слава всемогущих всезнающих Органов.

Как будто те же бригады ходили на те же объекты (впрочем, теперь мы сговаривались и конвою сопротивляться, не давать поправлять пятёрки, пересчитывать нас на марше - и удавалось! не стало среди нас стукачей - и

автоматчики тоже послабели.) Работали, чтобы закрыть благополучно наряды.

Возвращались и разрешали надзирателям обыскивать себя, как и прежде (а ножи

- никогда не находились!). Но на самом деле уже не бригады, искусственно сбитые администрацией, а совсем другие людские объединения связывали людей,

и раньше всего - нации. Зародились и укрепились недоступные стукачам национальные центры: украинский, объединённый мусульманский, эстонский,

литовский. Никто их не выбирал, но так справедливо по старшинству, по мудрости, по страданиям они сложились, что авторитет их для своей нации не оспаривался. Очевидно, появился и объединяющий консультативный орган - так

сказать "Совет национальностей".3

Бригады оставались те же и столько же, но вот что странно: в лагере не стало хватать бригадиров! - невиданное для ГУЛага явление! Сперва их утечка

была естественна: один лег в больницу, другой ушёл на хоздвор, тому срок

подошёл освобождаться. Но всегда в резерве у нарядчиков была жадная толпа

искателей: за кусок сала, за свитер получить бригадирское место. Теперь же

не только не было искателей, но были такие бригадиры, которые каждый день

переминались в ППЧ, прося снимать их поскорей.

Такое начиналось время, что старые бригадирские методы - вгонять работягу в деревянный бушлат, отпали безнадёжно, а новые изобрести было дано

не всем. И скоро до того уже стало с бригадирами плохо, что нарядчик

приходил в бригадную секцию покурить, поболтать и просто просил: "Ребята, ну

нельзя ж без бригадира, безобразие! Ну, выберите вы себе кого-нибудь, мы

сразу его проведём!"

Это тогда особенно началось, когда бригадиры стали бежать в БУР - прятаться в каменную тюрьму! Не только они, но и - прорабы-кровопийцы, вроде Адаскина; стукачи, накануне раскрытия или, как чувствовали, очередные

в списке, - вдруг дрогнули и побежали! Еще вчера они храбрились среди

людей, еще вчера они вели себя и говорили так, как если б одобряли

происходящее (а теперь попробуй поговори среди зэков иначе!), еще прошлую

ночь они ночевали в общем бараке (уж там спали или напряженно лежали,

готовые отбиваться, и клялись себе, что это последняя такая ночь) - а

сегодня исчезли! И даётся дневальному распоряжение: вещи такого-то отнести в

БУР.

Это была новая и жутковато-весёлая пора в жизни Особлага! Так-таки не мы побежали! - они побежали, очищая от себя нас! Небывалое, невозможное на

земле время: человек с нечистой совестью не может спокойно лечь спать!

Возмездие приходит не на том свете, не перед судом истории, а ощутимое живое возмездие заносит над тобой нож на рассвете. Это можно придумать только в сказке: земля зоны под ногами честных мягка и тепла, под ногами предателей

- колется и пылает! Этого можно пожелать зазонному пространству - нашей воле, никогда такого времени не видавшей да может быть и не увидящей.

Мрачный каменный БУР, уже давно расширенный, достроенный, с малыми окошками, с намордниками, сырой, холодный и тёмный, обнесённый крепким заплотом из досок-сороковок внахлёст, - БУР, так любовно приготовленный

лагерными хозяевами для отказчиков, для беглецов, для упрямцев, для

протестантов, для смелых людей - вдруг стал принимать на пенсионный отдых

стукачей, кровопийц и держиморд!

Нельзя отказать в остроумии тому, кто первый догадался прибежать к чекистам и за свою верную долгую службу попросить укрытия от народного гнева в каменном мешке. Чтобы сами просились в тюрьму покрепче, чтобы не из тюрьмы бежали, а в тюрьму, чтоб добровольно соглашались не дышать больше чистым воздухом, не видеть больше солнечного света - кажется, и история нам не

оставила такого!

Начальники и оперы пожалели первых, пригрели: свои всё-таки. Отвели для них лучшую камеру БУРа (лагерные остряки назвали её камерой хранения), дали туда матрацы, крепче велели топить, назначили им часовую прогулку.

Но за первыми остряками потянулись и другие, менее остроумные, но так же жадно хотящие жить. (Некоторые хотели и в бегстве сохранить лицо: кто знает, может еще придётся вернуться и жить среди зэков? Архидьякон Рудчук бежал в БУР с инсценировкой: после отбоя пришли в барак надзиратели, разыграли сцену жестокого шмона с вытряхиванием матраца, "арестовали" Рудчука и увели. Впрочем, скоро лагерь с достоверностью узнал, что и гордый архидьякон, любитель кисти и гитары, сидит в той же тесной "камере хранения"). Вот уж их перевалило за десять, за пятнадцать, за двадцать! ("Бригада Мачеховского" стали её еще звать - по фамилии начальника режима.)

Уже надо заводить вторую камеру, сокращая продуктивные площади БУРа.

Однако, стукачи нужны и полезны лишь пока они толкутся в массе и пока они не раскрыты. А раскрытый стукач не стоит ничего, он уже не может больше служить в этом лагере. И приходится содержать его на даровом питании в БУРе, и он не работает на производстве, себя не оправдывает. Нет, даже благотворительности МВД должны же быть пределы!

И поток молящих о спасении - прекратили. Кто опоздал - должен был остаться в овечьей шкуре и ждать ножа.

Доносчик - как перевозчик: нужен на час, а там не знай нас.

Забота начальства была о контр-мерах, о том, как остановить грозное лагерное движение и сломить его. Первое, к чему они привыкли и за что схватились, было - писать приказы.

Держателям наших тел и душ больше всего не хотелось признать, что движение наше - политическое. В грозных приказах (надзиратели ходили по

баракам и читали их) всё начинавшееся объявлялись бандитизмом. Так было

проще, понятней, роднее, что ли. Давно ли бандитов присылали к нам под

маркой "политических"? И вот теперь политические - впервые политические! -

стали "бандитами". Неуверенно объявлялось, что бандиты эти будут обнаружены

(пока что еще ни один) и (еще неувереннее) расстреляны. Еще в приказах

взывалось к арестантской массе - осуждать бандитов и бороться с ними!..

Заключённые выслушивали и расходились, посмеиваясь. В том, что офицеры режима побоялись назвать политическое - политическим (хотя в приписывании

"политики" тридцать лет уже состояло всякое следствие) мы ощутили их

слабость.

Это и была слабость! Назвать движение бандитизмом была их уловка: с лагерной администрации таким образом снималась ответственность - как

допустила она в лагере политическое движение! Эта выгода и эта необходимость

распространялись и выше: на областные и лагерные управления МВД, на ГУЛаг,

на само министерство. Система, постоянно боящаяся информации, любит

обманывать сама себя. Если бы убивали надзорсостав и офицеров режима, тогда

трудно было бы им уклониться от статьи 58-8, террора, но тогда они получили

бы и лёгкую возможность давать расстрел. Сейчас же у них появилась

заманчивая возможность подкрасить происходящее в Особлагерях под сучью

войну, сотрясавшую в это самое время ИТЛ и Руководством же ГУЛага

затеянную.4

Так они обеляли себя. Но и права расстреливать лагерных убийц - лишались, а значит - лишались эффективных контр-мер. И не могли противодействовать растущему движению.

Приказы не помогли. Не стала арестантская масса вместо своих хозяев осуждать и бороться. И следующая мера была - перевести на штрафной режим

весь лагерь! Это значило: всё буднее свободное время, кроме того, что мы

были на работе, и все воскресенья насквозь мы должны были теперь сидеть под

замком, как в тюрьме, пользоваться парашей и даже пищу получать в бараках.

Баланду и кашу в больших бочках стали разносить по баракам, а столовая пустовала.

Тяжёлый это был режим, но не простоял он долго. На производстве мы стали работать совсем лениво, и завопил угольный трест. А главное, четвертная нагрузка пришлась на надзирателей, которым непрерывно из конца в конец лагеря доставалось теперь гонять с ключами - то запускать и выпускать

дневальных с парашами, то вести кормление, то конвоировать группы в

санчасть, из санчасти.

Цель начальства была: чтобы мы тяготились, возмутились против убийств и выдали убийц. Но мы все настроились пострадать, потянуть - того стоило! Еще цель была: чтоб не оставался барак открытым, чтобы не могли прийти убийцы из другого барака, а своих найти как-будто легче. Но вот опять произошло убийство - и опять никого не нашли, так же все "не видели" и "не знали". И на производстве кому-то голову проломили - от этого уже никак не убережёшься запертыми бараками.

Штрафной режим отменили. Вместо этого затеяли строить "великую китайскую стену". Это была стена в два самана толщиной и метра четыре высотой, которую повели посреди зоны, поперёк ее, подготовляя разделить лагерь на две части, но пока оставив пролом. (Затея - общая для всех

Особлагов. Такое разгораживание больших зон на малые происходило во многих других лагерях.) Так как работу эту трест оплачивать не мог - для посёлка

она была бессмысленна, то вся тяжесть - и изготовление саманов, и перекладка их при сушке, и подноска к стене и сама кладка - легла на нас же, на наши воскресенья и на вечернее (летнее, светлое) время после нашего

прихода с работы. Очень досадна нам была та стена, понятно, что начальство готовит какую-то подлость, а строить - приходилось. Освободились-то мы еще

очень мало - головы да рты, но по плечи мы увязали по-прежнему в болоте рабства.

Все эти меры - угрожающие приказы, штрафной режим, стена - были грубые, вполне в духе тюремного мышления. Но что это? Нежданно-негаданно

вызывают одну, другую, третью бригаду в комнату фотографа - и

фотографируют, да вежливо, не с номером-ошейником на груди, не с

определённым поворотом головы, а садись, как тебе удобнее, смотри, как тебе

нравится. И из "неосторожной" фразы начальника КВЧ узнают работяги, что

"снимают на документы".

На какие документы? Какие могут быть у заключённого документы?.. Волнение ползёт среди легковерных: а может пропуска готовят для расконвойки? А может..? А может...

А вот надзиратель вернулся из отпуска и громко рассказывает другому (но при заключённых), что по пути видел целые эшелоны освобождающихся - с лозунгами, с зелёными ветками, домой едут.

Господи, как сердце бьётся! Да ведь давно пора! Да ведь с этого и надо было после войны начинать! Неужели началось?

Говорят, кто-то письмо получил из дому: соседи его уже освободились, уже дома!

Вдруг одну из фотографированных бригад вызывают на комиссию. Заходи по одному. За красной скатертью под портретом Сталина сидят наши лагерные, но не только: еще каких-то два незнакомых, один казах, один русский, никогда в нашем лагере не бывали. Держатся деловито, но с веселинкой, заполняют анкету: фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, а дальше вместо привычных статьи, срока, конца срока - семейное положение подробно,

жена, родители, если дети, то какого возраста, где все живут, вместе или

отдельно. И всё это записывается!.. (То один, то другой из комиссии напомнит

писцу: и это запиши, и это!)

Странные, больные и приятные вопросы! Самому зачерствелому становится от них тепло и даже хочется плакать! Годы и годы он слышит только отрывистые гавкающие: статья? срок? кем осужден? - и вдруг сидят совсем не злые,

серьёзные, человечные офицеры и неторопливо, с сочувствием, да, с

сочувствием спрашивают его о том, что так далеко хранимо, коснуться его

боязно самому, иногда соседу на нарах расскажешь слова два, а то и не

будешь... И эти офицеры (ты забыл или сейчас прощаешь, что вот этот старший

лейтенант в прошлый раз под октябрьскую у тебя же отнял и порвал фотографию

семьи...) - эти офицеры, услышав, что жена твоя вышла за другого, а отец

уже очень плох, не надеется сынка увидеть, - только причмокивает печально,

друг на друга смотрят, головами качают.

Да неплохие они, они тоже люди, просто служба собачья... И, всё записав, последний вопрос задают каждому такой:

- Ну, а где бы ты хотел жить?.. Там вот, где родители, или где ты раньше жил?..

- Как? - вылупляет зэк глаза. - Я... в седьмом бараке...

- Да это мы знаем! - смеются офицеры. - Мы спрашиваем: где бы ты хотел жить. Если тебя вот, допустим, отпускать - так документы на какую

местность выписывать?

И закруживается весь мир перед глазами арестанта, осколки солнца, радужные лучики... Он головой понимает, что это - сон, сказка, что этого

быть не может, что срок - двадцать пять или десять, что ничего не

изменилось, он весь вымазан глиной и завтра туда пойдёт, - но несколько

офицеров, два майора, сидят, не торопясь, и сочувственно настаивают:

- Так куда же, куда? Называй.

И с колотящимся сердцем, в волнах тепла и благодарности, как покрасневший мальчик называет имя девушки, он выдаёт тайну груди своей -

где бы хотел он мирно дожить остаток дней, если бы не был заклятым

каторжанином с четырьмя номерами.

И они - записывают! И просят вызвать следующего. А первый полоумным выскакивает в коридор к ребятам и говорит, что' было.

По одному заходят бригадники и отвечают на вопросы дружественных офицеров. И это из полусотни один, кто усмехнётся:

- Всё тут в Сибири хорошо, да климат жаркий. Нельзя ли за Полярный Круг?

Или:

- Запишите так: в лагере родился, в лагере умру, лучше места не знаю. Поговорили они так с двумя-тремя бригадами (а в лагере их двести).

Поволновался лагерь дней несколько, было о чём поспорить, - хотя уже и половина нас вряд ли поверила - прошли, прошли те времена! Но больше комиссия не заседала. Фотографировать-то им было недорого - щёлкали на пустые кассеты. А вот сидеть целой компанией и так задушевно выспрашивать

негодяев - не хватило терпения. Ну, а не хватило, так ничего из бесстыдной затеи не вышло.

(Но признаем всё же - какой успех! В 1949 году создаются - конечно, навечно - лагеря со свирепым режимом. И уже в 1951-м хозяева вынуждены

играть задушевный этот спектакль. Какое еще признание успеха? Почему в ИТЛ

никогда им так играть не приходилось?) И опять блистали ножи.

И решили хозяева - брать. Без стукачей они не знали точно, кого им надо, но всё же некоторые подозрения и соображения были (да может тайком

кто-то наладил донесения.)

Вот пришло два надзирателя в барак, после работы, буднично, и сказали: "Собирайся, пошли". А зэк оглянулся на ребят и сказал: - Не пойду.

И в самом деле! - в этом обычном простом взятии, или аресте, которому мы никогда не сопротивляемся, который мы привыкли принимать как ход судьбы,

в нём ведь и такая есть возможность: не пойду! Освобожденные головы наши

теперь это понимали!

- Как не пойдёшь? - приступили надзиратели.

- Так и не пойду! - твёрдо отвечал зэк. - Мне и здесь неплохо.

- А куда он должен идти?... А почему он должен идти?.. Мы его не отдадим!.. Не отдадим!.. Уходите! - закричали со всех сторон.

Надзиратели повертелись-повертелись и ушли.

В другом бараке попробовали - то же.

И поняли волки, что мы уже не прежние овцы. Что хватать им теперь надо обманом, или на вахте, или одного целым нарядом. А из толпы - не возьмёшь.

И мы, освобожденные от скверны, избавленные от присмотра и подслушивания, обернулись и увидели во все глаза, что - тысячи нас! что мы

- политические! что мы уже можем сопротивляться!

Как верно же было избрано то звено, за которое надо тянуть цепь, чтоб её развалить - стукачи! наушники и предатели! Наш же брат и мешал нам жить.

Как на древних жертвенниках, их кровь пролилась, чтобы освободить нас от тяготеющего проклятия.

Революция нарастала. Её ветерок, как будто упавший, теперь рванул нам ураганом в лёгкие!

1 Я не настаиваю, что изложил эти восстания точно. Я буду благодарен всякому, кто меня исправит.

2 Не скрываю фамилию, а не помню.

3 Тут время оговориться. Не всё было так чисто и гладко, как выглядит, когда прорисовываешь главное течение. Были соперничающие группы -

"умеренных" и "крайних". Вкрались, конечно, и личные расположения и неприязни, и игра самолюбий у рвущихся в "вожди". Молодые бычки-"боевики" далеки были от широкого политического сознания, некоторые склонны были за свою "работу " требовать повышенного питания, для этого они могли и прямо угрозитъ повару больничной кухни, то есть потребовать, чтоб их подкормили за счёт пайка больных, а при отказе повара - и убить его безо всякого

нравственного судьи: ведь навык уже есть, маски и ножи в руках. Одним словом, тут же в здоровом ядре, начинала виться и червоточина - неизменная,

не новая, всеисторическая принадлежность всех революционных движений!

* А один раз просто была ошибка: хитрый стукач уговорил добродушного работягу поменяться койками - и работягу зарезали по утру.

* Но несмотря на эти отклонения, общее направление было очень четко выдержано, не запутаешься. Общественный эффект получился тот, который

требовался.

4 "Сучья война" достойна была бы отдельной главы в этой книге, но для

этого пришлось бы поискать еще много материала. Отошлём читателя к

исследованию Варлама Шаламова "Очерки преступного мира", хотя и там неполно.

* Вкратце. "Сучья война" разгорелась примерно с 1949 года (не считая отдельных постоянных случаев резни между ворами и "суками"). В 1951, 1962-м

годах она бушевала. Воровской мир раздробился на многочисленные масти: кроме

собственно воров и сук, еще - беспредельники ("беспредельные воры");

"махновцы"; упоровцы; пивоваровцы; красная шапочка; фули нам!; ломом

подпоясанные - и это еще не всё.

* К тому времени Руководство ГУЛага, уже разочаровавшись в безошибочных теориях о перевоспитании блатных, решило, видимо, освободиться

от этого груза, играя на разделении, поддерживая то одну, то другую из

группировок и её ножами сокрушая другие. Резня происходила открыто, массово.

* Затем блатные убийцы приспособились: или убивать не своими руками

или, убив самим, заставить взять на себя вину другого. Так молодые бытовики

или бывшие солдаты и офицеры под угрозой убийства их самих брали на себя

чужое убийство, получали 25 лет по бандитской 59-3 и до сих пор сидят. А

воры-вожди группировок вышли чистенькие по "ворошиловской" амнистии 1953

года (но не будем отчаиваться: с тех Вор не раз уже и снова сели).

* Когда в наших газетах возобновилась сантиментальная мода на расскаэы

о п_е_р_е_к_о_в_к_е, прорвалась на газетные столбцы и информация - конечно,

самая лживая и мутная - о резне в лагерях, причём нарочно были спутаны (от

взгляда истории) и "сучья война", и "рубиловка" Особлагов, и резня вообще

неизвестно какая. Лагерная тема интересует весь народ, статьи такие

прочитываются с жадностью, но понять из них ничего нельзя (для того и

пишется). Вот журналист Галич напечатал в июле 1959 года в "Известиях"

какую-то подозрительную "документальную" повесть о некоем Косых, который

будто бы из лагеря растрогал Верховный Совет письмом в 80 страниц на пишущей

машинке (1. Откуда машинка? оперуполномоченного? 2. Да кто ж бы это стал

читать 80 страниц, там после одной уже душатся зевотой). Этот Косых имел 25

лет, второй срок по лагерному делу. По какому делу, за что - в этом пункте

Галич - отличительный признак нашего журналиста. сразу потерял ясность и

внятность речи. Нельзя понять, совершил ли Косых "сучье" убийство или

политическое убийство стукача. Но то и характерно, что в историческом огляде

всё теперь свалено в одну кучу и названо бандитизмом. Вот как научно

объясняется это центральной газетой: "Приспешники Берии (вали на серого,

серый всё вывезет!) орудовали тогда (а д_о? а с_е_й_ч_а_с?) в лагерях.

Суровость закона подменялась беззаконными действиями лиц (как? вопреки единой инструкции? да кто б это осмелился?), которые должны были проводить его в жизнь. О_н_и _в_с_я_ч_е_с_к_и _р_а_з_ж_и_г_а_л_и _в_р_а_ж_д_у (разрядка моя. Вот это - правда. - А. С.) между разными группами зэ-ка

зэ-ка (Пользование стукачами тоже подходит под эту формулировку...) Дикая, безжалостно, искусственно подогреваемая вражда".

* Остановить лагерные убийства 25-летними сроками, какие у убийц были и без того, оказалось, конечно, невозможно. И вот в 1961 году издан был указ

о расстреле за лагерное убийство - в том числе и за убийство стукача,

разумеется. Этого хрущёвского указа не хватало сталинским Особлагам.


|| Глава 11. Цепи рвём наощупь >>

 

Родственные ссылки
» Другие статьи раздела Архипелаг Гулаг (том 3)
» Эта статья от пользователя admin

5 cамых читаемых статей из раздела Архипелаг Гулаг (том 3):
» Глава 7. Белый котёнок
» Глава 1. Как это теперь через плечо
» Глава 3. Закон сегодня
» Часть пятая. Каторга Глава 1. Обречённые
» Глава 5. Кончив срок

5 последних статей раздела Архипелаг Гулаг (том 3):
» Часть пятая. Каторга Глава 1. Обречённые
» Глава 2. Ветерок революции
» Глава 3. Цепи, цепи...
» Глава 4. Почему терпели?
» Глава 5. Поэзия под плитой, правда под камнем

¤ Перевести статью в страницу для печати
¤ 


MyArticles 0.6 beta for RUNCMS: by RunCms.ru


  Форум Тема Ответов Просмотров Сообщение
Флейм Каким образом устанавливать власть в стране 0 6150 litipo
15.3.14 17:52
Флейм Болезнь детской наивности 0 5599 litipo
15.3.14 17:49
Общение Русская государственность 4 20372 litipo
15.3.14 17:42
Общение События 1993 года 1 11692 litipo
15.3.14 17:36
Общение росссия = солярис 5 21618 litipo
15.3.14 17:31
»»  Посетить форумы
>

Блок авторизации
Ник

Пароль



Забыли пароль?

Нет учетной записи?
Зарегистрируйтесь!

Чаще читают в прессе:

Объявления

Инфоновости
Сайт об Александре Солженицыне

#Как правильно хранить обувь
#Отправляемся в путешествие: собираем аптечку
#Книги в подарок: как их выбирать?
#Как выбрать качественный автосервис?
#Почему на лице появляются белые подкожные прыщики
#Как выбрать картину в свое жилище?
#Как научиться читать стихи?
#Если вы решили отмечать свадьбу на открытом воздухе
#Весенние каникулы – всей семьей
#Справочники, которые должны быть у каждого



- Генерация страницы: 0.51209 секунд -