Поддержка сайта
Купить постельное белье не дорого в Волгограде Купить деревянные окна читать дальше.
Счетчики

4. Протестантское Рождество


Автор | 6.9.08 15:11 (Хитов 5225)



4. Протестантское Рождество

ілка была - сосновая веточка, воткнутая в щель табуретки. Плетеница
разноцветных маловольтных лампочек, обогнув еЁ дважды, спускалась молочными
хлорвиниловыми проводами к аккумулятору на полу.
Табуретка стояла в проходе между двухэтажными кроватями в углу комнаты,
и один из верхних матрасов отенял весь уголок и крохотную Ёлку от яркости
подпотолочных ламп.
Шесть человек в плотных синих комбинезонах парашютистов привстали у
Ёлки и, склонив головы, строго слушали, как один из них, бойкий Макс Адам,
читал протестантскую рождественскую молитву.
Во всей большой комнате, тесно уставленной такими же двухэтажными
наваренными в ножках кроватями, больше не было никого: после ужина и часовой
прогулки все ушли на вечернюю работу.
Макс окончил молитву - и шестеро сели. Пятерых из них схлынуло
горько-сладкое ощущение родины - устроенной, устоявшейся страны, милой
Германии, под черепичными крышами которой был так трогателен и светел этот
первый в году праздник. А шестой среди них - крупный мужчина с широкой
чЁрной бородой, был еврей и коммунист.
Льва Рубина судьба сплела с Германией и ветвями мира и прутьями войны.
В миру он был филолог-германист, разговаривал на безупречном
современном hoch-Deutsch, обращался при надобности к наречиям средне-,
древне- и верхне-германским. Всех немцев, когда-либо подписывавших свои
имена в печати, он без напряжения вспоминал как личных знакомых. О маленьких
городках на Рейне рассказывал так, как если б хаживал не раз их умытыми
тенистыми улочками.
А побывал он - только в Пруссии, и то - с фрон- {22} том.
Он был майором "отдела по разложению войск противника". Из лагерей
военнопленных он выуживал тех немцев, которые не хотели оставаться за
колючей проволокой и соглашались ему помогать. Он отбирал их оттуда и
безбедно содержал в особой школе. Одних он перепускал через фронт с
тринитротолуолом, с фальшивыми рейхсмарками, фальшивыми отпускными
свидетельствами и солдатскими книжками. Они могли подрывать мосты, могли
прокатиться домой и погулять, пока не поймают. С другими он говорил о ГЁте и
Шиллере, обсуждал для машин-"звуковок" уговорные тексты, чтоб воюющие братья
обернули оружие против Гитлера. Из его помощников самые способные к
идеологии, наиболее переимчивые от нацизма к коммунизму, передавались потом
в разные немецкие "свободные комитеты" и там готовили себя для будущей
социалистической Германии; а кто попроще, посолдатистей - с теми Рубин к
концу войны раза два и сам переходил разорванную линию фронта и силой
убеждения брал укреплЁнные пункты, сберегая советские батальоны.
Но нельзя было убеждать немцев, не врастя в них, не полюбив их, а с
дней, когда Германия была повержена - и не пожалев. За то и был Рубин
посажен в тюрьму: враги по Управлению обвинили его, что он после январского
наступления 45-го года агитировал против лозунга "кровь за кровь и смерть за
смерть".
Было и это, Рубин не отрекался, только всЁ неизмеримо сложней, чем
можно было подать в газете или чем написано было в его обвинительном
заключении.
Рядом с табуреткой, где светилась сосновая ветвь, были сплочены две
тумбочки, образуя как бы стол. Стали угощаться: рыбными консервами (зэкам
шарашки с их лицевых счетов делали закупки в магазинах столицы), уже
остывающим кофе и самодельным тортом. Завязался степенный разговор. Макс
направлял его на мирные темы: на старинные народные обычаи, умильные истории
рождественской ночи. Недоучившийся физик венский студент Альфред в очках
смешно выговаривал по-австрийски. Почти не смея вступить в беседу старших,
таращил глаза на рождественские лампочки круглолицый с просвечивающими, как
у поросЁнка, розовыми ушами юнец Густав из Hitler- {23} jugend (взятый в
плен через неделю после конца войны).
И всЁ-таки разговор сорвался с дорожки. Кто-то вспомнил Рождество сорок
четвЁртого года, пять лет назад, тогдашнее наступление в Арденнах, которым
немцы единодушно гордились как античным: побеждЁнные гнали победителей. И
вспомнили, что в тот сочельник Германия слушала Геббельса.
Рубин, одной рукой теребя отструек своей жЁсткой чЁрной бороды,
подтвердил. Он помнит эту речь. Она удалась. Геббельс говорил с таким
душевным трудом, будто волок на себе все тяготы, под которыми падала
Германия. Вероятно, он уже предчувствовал свой конец.
Обер-штурм-банн-фюрер-SS Райнгольд Зиммель, чей длинный корпус едва
умещался между тумбочкой и сдвоенной кроватью, не оценил тонкой учтивости
Рубина. Ему невыносима была даже мысль о том, что этот еврей вообще смеет
судить о ГЁббельсе. Он никогда не унизился бы сесть с ним за один стол, если
бы в силах был отказаться от рождественского вечера с соотечественниками. Но
остальные немцы все непременно хотели, чтобы Рубин был. Для маленького
немецкого землячества, занесенного в позолоченную клетку шарашки в сердце
дикой беспорядочной Московии, единственным близким и понятным здесь
человеком только и был этот майор неприятельской армии, всю войну сеявший
среди них раскол и развал. Только он мог растолковать им обычаи и нравы
здешних людей, посоветовать, как надо поступить, или перевести с русского
свежие международные новости.
Ища, как бы выразиться подосадней для Рубина, Зиммель сказал, что в
Райхе вообще были сотни ораторов-фейерверкеров; интересно, почему у
большевиков установлено согласовывать тексты заранее и читать речи по
бумажкам.
УпрЁк пришЁлся тем обидней, чем справедливей. Не объяснять же было
врагу и убийце, что красноречие у нас было, да какое, но вытравили его
партийные комитеты. К Зиммелю Рубин испытывал отвращение, ничего больше. Он
помнил его только что привезенным на шарашку из многолетнего заключения в
Бутырках - в хрустящей кожаной куртке, на рукаве которой угадывались
споротые нашивки гражданского эсэсовца - худшего вида эсэсовца. Даже {24}
тюрьма не могла смягчить выражение устоявшейся жестокости на лице Зиммеля.
Именно из-за Зиммеля Рубину было неприятно прийти сегодня на этот ужин. Но
очень просили остальные, и было жалко их, одиноких и потерянных здесь, и
отказом своим невозможно было омрачить им праздник.
Подавляя желание взорваться, Рубин привЁл в переводе совет Пушкина
кое-кому не судить свыше сапога.
Обиходчивый Макс поспешил прервать нарастающую схватку: а он, Макс, под
руководством Льва, уже по складам читает по-русски Пушкина. А почему
Райнгольд взял торт без крема? А где был Лев в тот рождественский вечер?
Райнгольд прихватил и крем. Лев припомнил, что был он тогда на
наревском плацдарме, у Рожан, в своЁм блиндаже.
И как эти пять немцев вспоминали сегодня свою растоптанную и
разорванную Германию, окрашивая еЁ лучшими красками души, так и у Рубина
вдруг разживились воспоминания сперва о наревском плацдарме, потом о мокрых
лесах возле Ильменя.
Разноцветные лампочки отражались в согретых человеческих глазах.
О новостях спросили Рубина и сегодня. Но сделать обзор за декабрь ему
было стеснительно. Ведь он не мог себе позволить быть беспартийным
информатором, отказаться от надежды перевоспитать этих людей. И не мог он
уверить их, что в сложный наш век истина социализма пробивается порою
кружным искажЁнным путЁм. А поэтому следовало отбирать для них, как и для
Истории (как бессознательно отбирал он и для себя) - только те из
происходящих событий, которые подтверждали предсказанную столбовую дорогу, и
пренебрегать теми, которые заворачивали как бы не в болото.
Но именно в декабре кроме советско-китайских переговоров, и то
затянувшихся, ну и кроме семидесятилетия Хозяина, ничего положительного
как-то не произошло. А рассказывать немцам о процессе Трайчо Костова, где
так грубо полиняла вся судебная инсценировка, где корреспондентам с
опозданием предъявили фальшивое раскаяние, будто бы написанное Костовым в
камере смертников, {25} - было и стыдно и не служило воспитательным целям.
Поэтому Рубин сегодня больше остановился на всемирно-исторической
победе китайских коммунистов.
Благожелательный Макс слушал Рубина и поддерживал кивками. Его глаза
смотрели невинно. Он был привязан к Рубину, но со времени блокады Берлина
что-то стал ему не очень верить и (Рубин не знал), рискуя головой, у себя в
лаборатории дециметровых волн стал временами собирать, слушать и опять
разбирать миниатюрный приЁмник, ничуть не похожий на приЁмник. И он уже
слышал из КЁльна и по-немецки от Би-Би-Си не только о Костове, как тот
опроверг на суде вымученные следствием самообвинения, но и о сплочении
атлантических стран и о расцвете Западной Германии. ВсЁ это, конечно, он
передал остальным немцам, и жили они одной надеждой, что Аденауэр вызволит
их отсюда.
А Рубину они - кивали.
Впрочем, Рубину давно пора была идти - ведь его не отпускали с
сегодняшней вечерней работы. Рубин похвалил торт (слесарь Хильдемут
польщЁнно поклонился), попросил у общества извинения. Гостя несколько
позадержали, благодарили за компанию, и он благодарил. Дальше настраивались
немцы вполголоса попеть песни рождественской ночи.
Как был, держа в руках монголо-финский словарь и томик Хемингуэя на
английском, Рубин вышел в коридор.
Коридор - широкий, с некрашеным разволокнившимся деревянным полом, без
окон, день и ночь с электричеством - был тот самый, где Рубин с другими
любителями новостей час назад, в оживлЁнный ужинный перерыв, интервьюировал
новых зэков, приехавших из лагерей. В коридор этот выходила одна дверь с
внутренней тюремной лестницы и несколько дверей комнат-камер. Комнат, потому
что на дверях не было запоров, но и камер, потому что в полотнах дверей были
прорезаны глазки - застеклЁнные окошечки. Эти глазки никогда не пригожались
здешним надзирателям, но заимствованы были из настоящих тюрем по уставу, по
одному тому, что в бумагах шарашка именовалась "спецтюрьмой №1 МГБ".
Через такой глазок сейчас виден был в одной из комнат подобный же
рождественский вечер землячества латы- {26} шеи, тоже отпросившихся.
Остальные зэки были на работе, и Рубин опасался, чтоб его на выходе не
задержали и не потащили к оперуписать объяснение.
В обоих концах коридор кончался распашными на всю ширину дверьми:
деревянными четырЁхстворчатыми под полукруглой аркой, ведшими в бывшее
надалтарье семинарской церкви, теперь тоже комнату-камеру; и двуполотенными
запертыми, доверху окованными железом (эти, ведшие на работу, назывались у
арестантов "царские врата").
Рубин подошЁл к железной двери и постучал в окошечко. С противной
стороны к стеклу прислонилось лицо надзирателя.
Тихо повернулся ключ. Надзиратель попался равнодушный.
Рубин вышел на парадную лестницу старинной постройки с разводными
маршами, прошЁл по мраморной площадке мимо двух старинных, теперь уже не
светящих, узорочных фонарей. Тем же вторым этажом вошЁл в коридор
лабораторий. В коридоре толкнул дверь с надписью: "АКУСТИЧЕСКАЯ".


|| 5. Хьюги-Буги >>

 

Родственные ссылки
» Другие статьи раздела В круге первом
» Эта статья от пользователя admin

5 cамых читаемых статей из раздела В круге первом:
» 59. Улыбка Будды
» 31. Как штопать носки
» 24. Бездна зовЁт назад
» 55. Князь Игорь
» 26. Пилка дров

5 последних статей раздела В круге первом:
» 1. Торпеда
» 2. Промах
» 3. Шарашка
» 4. Протестантское Рождество
» 5. Хьюги-Буги

¤ Перевести статью в страницу для печати
¤ 


MyArticles 0.6 beta for RUNCMS: by RunCms.ru


  Форум Тема Ответов Просмотров Сообщение
Флейм Каким образом устанавливать власть в стране 0 6163 litipo
15.3.14 17:52
Флейм Болезнь детской наивности 0 5606 litipo
15.3.14 17:49
Общение Русская государственность 4 20380 litipo
15.3.14 17:42
Общение События 1993 года 1 11707 litipo
15.3.14 17:36
Общение росссия = солярис 5 21642 litipo
15.3.14 17:31
»»  Посетить форумы
>

Блок авторизации
Ник

Пароль



Забыли пароль?

Нет учетной записи?
Зарегистрируйтесь!

Чаще читают в прессе:

Объявления

Инфоновости
Сайт об Александре Солженицыне

#Как правильно хранить обувь
#Отправляемся в путешествие: собираем аптечку
#Книги в подарок: как их выбирать?
#Как выбрать качественный автосервис?
#Почему на лице появляются белые подкожные прыщики
#Как выбрать картину в свое жилище?
#Как научиться читать стихи?
#Если вы решили отмечать свадьбу на открытом воздухе
#Весенние каникулы – всей семьей
#Справочники, которые должны быть у каждого



- Генерация страницы: 0.64226 секунд -