Поддержка сайта
Счетчики

32. С оборота


Автор | 31.8.08 11:31 (Хитов 3557)



32. С оборота

Чтобы до такой степени известное тебе, многократно, вдоль и поперЁк известное, могло так выворотиться и стать совсем новым и чужим — Донцова всЁ-таки не представляла. Тридцать лет уже она занималась болезнями других людей, добрых двадцать сидела у рентгеновского экрана, читала на экранах, читала на плЁнке, читала в искажЁнных умоляющих глазах, сопоставляла с анализами, с книгами, писала статьи, спорила с коллегами, спорила с больными — и только всЁ непреложнее становились ей свой опыт и своя выработанная точка зрения, всЁ связнее — медицинская теория. Была этиология и патогенез, симптомы, диагноз, течение, лечение, профилактика и прогноз, а сопротивления, сомнения и страхи больных, хотя и были понятными человеческими слабостями и вызывали сочувствие врача,но при взвешивании методов они были нули, в логических квадратах им не оставлено было места.

До сих пор все человеческие тела были устроены абсолютно одинаково: единый анатомический атлас описывал их. Одинакова была и физиология жизненных процессов и физиология ощущений. ВсЁ, что было нормальным и что было отклонением от нормального,разумно объяснялось авторитетными руководствами.

И вдруг в несколько дней еЁ собственное тело вывалилось из этой стройной системы, ударилось о жЁсткую землю, и оказалось беззащитным мешком, набитым органами, органами, каждый из которых в любую минуту мог заболеть и закричать.

В несколько дней всЁ выворотилось наизнанку и, составленное по-прежнему из изученных элементов, стало неизученно и жутко.

Когда сын еЁ ещЁ был маленьким мальчиком, они смотрели с ним картинки: самые простые домашние предметы — чайник, ложка, стул — нарисованные из необычной точки, были неузнаваемы.

Таким же неузнаваемым выглядел теперь ей ход еЁ собственной болезни и еЁ новое место в лечении. Теперь уже не предстояло ей быть в лечении разумной направляющей силой — но отбивающимся безрассудным комком. Первое приятие болезни раздавило {302} еЁ как лягушку. Первое сживание с болезнью было невыносимо: опрокидывался мир, опрокидывался весь порядок мировых вещей. ЕщЁ не умерев, уже надо было бросить и мужа, и сына, и дочь, и внука, и работу — хотя именно эта самая работа будет теперь грохотать по ней и через неЁ. Надо было в один день отказаться ото всего, что составляло жизнь, и бледно-зелЁной тенью потом ещЁ сколько-то мучиться, долго не зная, до конца ли она домрЁт или вернЁтся к существованию.

Никаких, кажется, украшений, радостей и празднеств не было в еЁ жизни — труд и беспокойства, труд и беспокойства — но до чего ж, оказывается, была прекрасна эта жизнь, и как до вопля невозможно было с ней расстаться!

ВсЁ воскресенье уже было ей не воскресенье, а подготовка своих внутренностей к завтрашнему рентгену.

В понедельник, как договорились, в четверть десятого Дормидонт Тихонович в их рентгеновском кабинете вместе с Верой Гангарт и ещЁ одной из ординаторок потушили свет и начали адаптироваться к темноте. Людмила Афанасьевна разделась, зашла за экран. Беря от санитарки первый стакан бариевой взвеси, она проплеснула неловко: оказалось, что еЁ рука — столько раз тут же, в резиновых перчатках, твердо выминавшая животы,трясЁтся.

И все известные приЁмы повторили над ней: щупанья, выминанья, поворачиванья, подъЁм рук, вздохи. Тут же опускали стойку, клали еЁ и делали снимки в разных проекциях. Потом надо было дать время контрастной массе распространиться по пищевому тракту дальше — а рентгеновская установка не могла же пустовать, и ординатор пока пропускала своих очередных больных. И Людмила Афанасьевна даже подсаживалась ей на помощь, но плохо соображала и не помогла. Снова подходило ей время становиться за экран, пить барий и ложиться под снимок.

Только просмотр не проходил в обычной деловой тишине с короткими командами, а Орещенков всЁ время подшучивал то над своими молодыми помощницами, то над Людмилой Афанасьевной, то над собой: рассказывал, как его, ещЁ студента, вывели из молодого тогда МХАТа за безобразие — была премьера «Власти тьмы», и Аким так натурально сморкался и так онучи разворачивал, что Дормидонт с приятелем стали шикать. И с тех пор, говорил он, каждый раз во МХАТе боится, чтоб его не узнали и опять не вывели. И все старались побольше говорить, чтоб не такие томительные были паузы между этими молчаливыми рассматриваниями. Однако Донцова хорошо слышала, что Гангарт говорит через силу, сухим горлом, еЁ-то она знала!

Но так ведь Людмила Афанасьевна и хотела! Вытирая рот после бариевой сметаны, она ещЁ раз объявила:

— Нет, больной не должен знать всего! Я так всегда считала и сейчас считаю. Когда вам надо будет обсуждать — я буду выходить из комнаты.

Они приняли этот порядок, и Людмила Афанасьевна выходила, {303} пыталась найти себе дело то с рентгенолаборантами, то над историями болезней, дел много было, но ни одного из них она не могла сегодня допонять. И вот снова звали еЁ — и она шла с колотящимся сердцем, что они встретят еЁ обрадованными словами, Верочка Гангарт облегчЁнно обнимет и поздравит — но ничего этого не случалось, а снова были распоряжения, повороты и осмотры.

Подчиняясь каждому такому распоряжению, Людмила Афанасьевна сама не могла над ним не думать и не пытаться объяснить.

— По вашей методике я же вижу, что вы у меня ищете! — всЁ-таки вырвалось у неЁ.

Она так поняла, что они подозревают у неЁ опухоль не желудка и не на выходе из желудка, но на входе — а это был самый трудный случай, потому что требовал бы при операции частичного вскрытия грудной клетки.

— Ну Лю-удочка,гудел в темноте Орещенков,ведь вы же требуете раннего распознания, так вот методика вам не та! Хотите, месяца три подождЁм, тогда быстрей скажем?

— Нет уж, спасибо вам за три месяца!

И большой главной рентгенограммы, полученной к концу дня, она тоже не захотела смотреть. Потеряв обычные решительные мужские движения, она смяклая сидела на стуле под верхней яркой лампой и ждала заключительных слов Орещенкова — слов, решения, но не диагноза!

— Так вот, так вот, уважаемый коллега,доброжелательно растягивал Орещенков,мнения знаменитостей разделились.

А сам из-под угловатых бровей смотрел и смотрел на еЁ растерянность. Казалось бы, от решительной непреклонной Донцовой можно было ждать большей силы в этом испытании. ЕЁ внезапная обмяклость ещЁ и ещЁ раз подтверждала мнение Орещенкова, что современный человек беспомощен перед ликом смерти, что ничем он не вооружЁн встретить еЁ.

— И кто же думает хуже? — силилась улыбнуться Донцова. (Ей хотелось, чтоб — не он!) Орещенков развЁл пальцами:

— Хуже думают ваши дочки. Вот как вы их воспитали. А я о вас всЁ же лучшего мнения.Небольшой, но очень доброжелательный изгиб выразился углами его губ.

Гангарт сидела бледная, будто решения ждала себе.

— Ну, спасибо,немного легче стало Донцовой.И... что же? Сколько раз за этим глотком передышки ждали больные решения от неЁ, и всегда это решение строилось на разуме, на цифрах, это был логически-постигаемый и перекрестно-проверенный вывод. Но какая же бочка ужаса ещЁ таилась, оказывается, в этом глотке!

— Да что ж, Людочка — успокоительно рокотал Орещенков.Мир ведь несправедлив. Были бы вы не наши, мы бы вот так сейчас с альтернативным диагнозом передали бы вас хирургам, а они бы там что-нибудь резанули, по пути что-нибудь бы выхватили. {304} Есть такие негодники, что из брюшной полости никогда без сувенира не уйдут. Резанули бы — и выяснилось, кто ж тут прав. Но вы ведь — наша. И в Москве, в институте рентгенорадиологии — наша Леночка, и СерЁжа там. Так вот что мы решили: поезжайте-ка вы туда?.. У-гм? Они прочтут, что мы им напишем, они вас и сами посмотрят. Число мнений увеличится. Если надо будет резать — так там и режут лучше. И вообще там всЁ лучше, а?

(Он сказал: «если надо будет резать». Он хотел выразить, что, может, и не придЁтся?.. Или нет, вот что... Нет, хуже...) — То есть,сообразила Донцова,операция настолько сложна, что вы не решаетесь делать еЁ здесь?

— Да нет же, ну нет! — нахмурился и прикрикнул Орещенков.Не ищите за моими словами ничего больше сказанного. Просто мы устраиваем вам... как это?.. блат. А не верите — вон,кивнул на стол,берите плЁнку и смотрите сами.

Да, это было так просто! Это было — руку протянуть и подвластно еЁ анализу.

— Нет, нет,отгородилась Донцова от рентгенограммы.Не хочу.

Так и решили. Поговорили с главным. Донцова съездила в республиканский Минздрав. Там почему-то нисколько не тянули, а дали ей и разрешение, и направление. И вдруг оказалось, что по сути ничто больше уже не держит еЁ в городе, где она проработала двадцать лет.

Верно знала Донцова, когда ото всех скрывала свою боль: только одному человеку объяви — и всЁ тронется неудержимо, и от тебя ничего уже не будет зависеть. Все постоянные жизненные связи, такие прочные, такие вечные — рвались и лопались не в дни даже, а в часы. Такая единственная и незаменимая в диспансере и дома — вот она уже и заменялась.

Такие привязанные к земле — мы совсем на ней и не держимся!..

И что же теперь было медлить? В ту же среду она шла в свой последний обход по палатам с Гангарт, которой передавала заведывание лучевым отделением.

Этот обход у них начался утром, а шЁл едва ли не до обеда. Хотя Донцова очень надеялась на Верочку, и всех тех же стационарных знала Гангарт, что и Донцова,но когда Людмила Афанасьевна начала идти мимо коек больных с сознанием, что вряд ли вернЁтся к ним раньше месяца, а может быть не вернЁтся совсем,она первый раз за эти дни просветлилась и немного окрепла. К ней вернулись интерес и способность соображать. Как-то сразу отшелушилось еЁ утреннее намерение скорей передать дела, скорей оформить последние бумаги и ехать домой собираться. Так привыкла она направлять всЁ властно сама, что и сегодня ни от одного больного не могла отойти, не представив себе хоть месячного прогноза: как потечЁт болезнь, какие новые средства понадобятся в лечении, в каких неожиданных мерах {305} может возникнуть нужда. Она почти как прежде, почти как прежде ходила по палатам — и это были первые облегчЁнные часы в заверти еЁ последних дней. Она привыкла к горю.

А вместе с тем шла она и как лишЁнная врачебных прав, как дисквалифицированная за какой-то непростительный поступок, к счастью ещЁ не объявленный больным. Она выслушивала, назначала, указывала, смотрела мнимо-вещим взглядом на больную, а у самой холодок тЁк по спине, что она уже не смеет судить жизнь и смерть других, что через несколько дней она будет такая же беспомощная и поглупевшая лежать в больничной постели, мало следя за своею внешностью,и ждать, что скажут старшие и опытные. И бояться болей. И может быть досадовать, что легла не в ту клинику. И может быть сомневаться, что еЁ не так лечат.И как о счастьи самом высшем мечтать о будничном праве быть свободной от больничной пижамы и вечером идти к себе домой.

Это всЁ подступало и опять-таки мешало ей соображать с обычной определЁнностью.

А Вера Корнильевна безрадостно принимала бремя, которого совсем не хотела такой ценой. Да и вообще-то не хотела.

«Мама» не пустое было для Веры слово. Она дала Людмиле Афанасьевне самый тяжЁлый диагноз из трЁх, она ожидала для неЁ изнурительной операции, которой та, подточенная хронической лучевой болезнью, могла и не вынести. Она ходила сегодня с ней рядом и думала, что может быть это в последний раз — и ей придЁтся ещЁ многие годы ходить между этих коек и всякий день щемяще вспоминать о той, кто сделал из неЁ врача. И незаметно снимала пальцем слезинки.

А должна была Вера сегодня, напротив, как никогда чЁтко предвидеть и не упустить задать ни одного важного вопроса,потому что все эти полсотни жизней первый раз полной мерой ложились на неЁ, и уже спрашивать будет не у кого.

Так, в тревоге и рассеянии, тянулся их обход полдня. Сперва они прошли женские палаты. Потом всех лежащих в лестничном вестибюле и коридоре. Задержались, конечно, около Сибгатова.

Сколько ж было вложено в этого тихого татарина! А выиграны только месяцы оттяжки, да и месяцы какие — этого жалкого бытия в неосвещЁнном непроветренном углу вестибюля. Уже не держал Сибгатова крестец, только две сильных руки, приложенных сзади к спине, удерживали его вертикальность; вся прогулка его была — перейти посидеть в соседнюю палату и послушать, о чЁм толкуют; весь воздух — что дотягивалось из дальней форточки; всЁ небо — потолок.

Но даже и за эту убогую жизнь, где ничего не содержалось, кроме лечебных процедур, свары санитарок, казЁнной еды да игры в домино,даже за эту жизнь с зияющею спиной на каждом обходе светились благодарностью его изболелые глаза.

И Донцова подумала, что если свою обычную мерку отбросить, а принять от Сибгатова, так она ещЁ — счастливый человек. {306} А Сибгатов уже слышал откуда-то, что Людмила Афанасьевна — сегодня последний день.

Ничего не говоря, они гляделись друг в друга, разбитые, но верные союзники, перед тем как хлыст победителя разгонит их в разные края.

«Ты видишь, Шараф,говорили глаза Донцовой,я сделала, что могла. Но я ранена и падаю тоже.» «Я знаю, мать,отвечали глаза татарина.И тот, кто меня родил, не сделал для меня больше. А я вот спасать тебя — не могу.» С Ахмаджаном исход был блестящий: незапущенный случай, всЁ сделано точно по теории и точно по теории оправдывалось. Подсчитали, сколько он облучЁн, и объявила ему Людмила Афанасьевна:

— Выписываешься!

Это бы с утра надо было, чтоб дать знать старшей сестре и успели бы принести его обмундирование со склада,но и сейчас Ахмаджан, уже безо всякого костыля, бросился вниз к Мите. Теперь и вечера лишнего он тут бы не стерпел — на этот вечер его ждали друзья в Старом городе.

Знал и Вадим, что Донцова сдаЁт отделение и едет в Москву. Это так получилось: вчера вечером пришла телеграмма от мамы в два адреса — ему и Людмиле Афанасьевне, о том, что коллоидное золото высылается их диспансеру. Вадим сразу поковылял вниз, Донцова была в Минздраве, но Вера Корнильевна уже видела телеграмму, поздравила его и тут же познакомила с Эллой Рафаиловной, их радиологом, которая и должна была теперь вести курс его лечения, как только золото достигнет их радиологического кабинета. Тут пришла и разбитая Донцова, прочла телеграмму и сквозь потерянное своЁ выражение тоже старалась бодро кивать Вадиму.

Вчера Вадим радовался безудержно, заснуть не мог, но сегодня к утру раздумался: а когда ж это золото довезут? Если б его дали на руки маме — уже сегодня утром оно было бы здесь. Будут ли его везти три дня? или неделю? Этим вопросом Вадим и встретил подходящих к нему врачей.

— На днях, конечно на днях,сказала ему Людмила Афанасьевна.

(Но про себя-то знала она эти дни. Она знала случай, когда другой препарат был назначен московским институтом для рязанского диспансера, но девчЁнка на сопроводиловке надписала: «казанскому», а в министерстве — без министерства тут никак — прочли «казахскому» и отправили в Алма-Ату.) Что может сделать радостное известие с человеком! Те же самые чЁрные глаза, такие мрачные последнее время, теперь блистали надеждой, те же самые припухлые губы, уже в непоправимо косой складке, опять выровнялись и помолодели, и весь Вадим, побритый, чистенький, подобранный, вежливый, сиял как именинник, с утра обложенный подарками. {307} Как мог он так упасть духом, так ослабиться волей последние две недели! Ведь в воле — спасение, в воле — всЁ! Теперь — гонка! Теперь только одно: чтобы золото быстрей пронеслось свои три тысячи километров, чем свои тридцать сантиметров проползут метастазы! И тогда золото очистит ему пах. Оградит остальное тело. А ногой — ну, ногой бы можно и пожертвовать. Или может быть — какая наука в конце концов может совсем запретить нам веру? — попятно распространяясь, радиоактивное золото излечит и саму ногу?

В этом была справедливость, разумность, чтоб именно он остался жив! А мысль примириться со смертью, дать чЁрной пантере себя загрызть — была глупа, вяла, недостойна. Блеском своего таланта он укреплялся в мысли, что — выживет, выживет! Полночи он не спал от распирающего радостного возбуждения, представляя, что может сейчас делаться с тем свинцовым бюксиком, в котором везут ему золото: в багажном ли оно вагоне? или везут его на аэродром? или оно уже на самолЁте? Он глазами возносился туда, в три тысячи километров тЁмного ночного пространства, и торопил, торопил, и даже ангелов бы кликнул на помощь, если б ангелы существовали.

Сейчас на обходе он с подозрением следил, что будут делать врачи. Они ничего худого не говорили, и даже лицами старались не выражать, но — щупали. Щупали, правда, не только печень, а в разных местах, и обменивались какими-то незначительными советами. Вадим отмеривал, не дольше ли они щупают печень, чем всЁ остальное.

(Они видели, какой это пристальный настороженный больной, и совсем без надобности ходили пальцами даже на селезЁнку, но истинная цель их наторЁнных пальцев была проверить, насколько изменена печень.) Никак не удалось бы быстро миновать и Русанова: он ждал своего спецпайка внимания. Он последнее время очень подобрел к этим врачам: хотя и не заслуженные, и не доценты, но они его вылечили, факт. Опухоль на шее теперь свободно побалтывалась, была плоская, небольшая. Да, наверно, и с самого начала такой опасности не было, как раздули.

— Вот что, товарищи,заявил он врачам.Я от уколов устал, как хотите. Уже больше двадцати. Может, хватит, а? Или я дома докончил бы?

Кровь у него, действительно, была совсем неважная, хотя переливали четыре раза. И — жЁлтый, заморенный, сморщенный вид. Даже тюбетейка на голове стала как будто большая.

— В общем, спасибо, доктор! Я тогда, вначале, был неправ,честно объявил Русанов Донцовой. Он любил признавать свои ошибки.Вы меня вылечили — и спасибо.

Донцова неопределЁнно кивнула. Не от скромности так, не от смущения, а потому что ничего он не понимал, что говорил. ЕщЁ ожидали его вспышки опухолей во многих железах. И от быстроты процесса зависело — будет ли вообще он жив через год.

Как, впрочем, и она сама. {308}

Она и Гангарт жЁстко щупали его под мышками и надключичные области. Русанов даже поЁживался, так сильно они давили.

— Да там нет ничего! — уверял он. Теперь-то ясно было, что его только запугивали этой болезнью. Но он — стойкий человек, и вот легко еЁ перенЁс. И этой стойкостью, обнаруженной в себе, он особенно был горд.

— Тем лучше. Но надо быть очень внимательным самому, товарищ Русанов,внушала Донцова.Дадим вам ещЁ укол или два, и пожалуй выпишем. Но вы будете являться на осмотр каждый месяц. А если сами что-нибудь где-нибудь заметите, то и раньше.

Однако повеселевший Русанов из своего-то служебного опыта понимал, что эти обязательные явки на осмотр — простые галочные мероприятия, графу заполнить. И сейчас же пошЁл звонить домой о радости.

Дошла очередь до Костоглотова. Этот ждал их со смешанным чувством: они ж его, как будто, спасли, они ж его и погубили. МЁд был с дЁгтем равно смешан в бочке, и ни в пищу теперь не шЁл, ни на смазку колЁс.

Когда подходила к нему Вера Корнильевна одна — это была Вега, и о чЁм бы по службе она его ни спрашивала, и что бы ни назначала — он смотрел на неЁ и радовался. Он почему-то, последнюю неделю, полностью простил ей то калечение, которое она настойчиво несла его телу. Он стал признавать за ней как будто какое-то право на своЁ тело — и это было ему тепло. И когда она подходила к нему на обходах, то всегда хотелось погладить еЁ маленькие руки или мордой потереться о них как пЁс.

Но вот они подошли вдвоЁм, и это были врачи, закованные в свои инструкции, и Олег не мог освободиться от непонимания и обиды.

— Ну как? — спросила Донцова, садясь к нему на кровать. А Вега стояла за еЁ спиной и слегка-слегка ему улыбалась. К ней опять вернулось это расположение или даже неизбежность — всякий раз при встрече хоть чуть да улыбнуться ему. Но сегодня она улыбалась как через пелену.

— Да неважно,устало отозвался Костопотов, вытягивая голову из свешенного состояния на подушку.ЕщЁ стало у меня от неудачных движений как-то сжимать вот тут... в средостении. Вообще чувство, что меня залечили. Прошу — кончать.

Он не с прежним жаром этого требовал, а говорил равнодушно, как о деле чужом и слишком ясном, чтоб ещЁ настаивать.

Да Донцова что-то и не настаивала, устала и она:

— Голова — ваша, как хотите. Но лечение не кончено. Она стала смотреть его кожу на полях облучения. Пожалуй, кожа уже взывала об окончании. Поверхностная реакция могла ещЁ и усилиться после конца сеансов.

— Он у нас уже не по два в день получает? —спросила Донцова.

— Уже по одному,ответила Гангарт. {309} (Она произносила такие простые слова: «уже по одному», и чуть вытягивала тонкое горло, и получалось, что она что-то нежное выговаривала, что должно было тронуть душу!) Странные живые ниточки, как длинные женские волосы, зацепились и перепутали еЁ с этим больным. И только она одна ощущала боль, когда они натягиваются и рвутся, а ему не было больно, и вокруг не видел никто. В тот день, когда Вера услышала о ночных сценах с Зоей, ей как будто рванули целый клок. И может, так было бы и лучше кончить. Этим рывком напомнили ей закон, что мужчинам не ровесницы нужны, а те, кто моложе. Она не должна была забывать, что еЁ возраст пройден.

Но потом он стал так явно попадаться ей на дороге, так ловить еЁ слова, так хорошо разговаривать и смотреть. И ниточки-волосы стали отбиваться по одной и запутываться вновь.

Что были эти ниточки? Необъяснимое и нецелесообразное. Вот-вот он должен был уехать — и крепкая хватка будет держать его там. И приезжать он будет лишь тогда, когда станет очень худо, когда смерть будет гнуть его. А чем здоровей — тем реже, тем никогда.

— А сколько он у нас получил синэстрола? — осведомлялась Людмила Афанасьевна.

— Больше, чем надо,ещЁ прежде Веры Корнильевны неприязненно сказал Костоглотов и смотрел тупо.На всю жизнь хватит.

В обычное время Людмила Афанасьевна не спустила б ему такой грубой реплики и проработала бы крепко. Но сейчас — поникла в ней вся воля, она еле доканчивала обход. А вне своей должности, уже прощаясь с ней, она, собственно, не могла возразить Костоглотову. Конечно, лечение было варварское.

— Вот вам мой совет,сказала она примирительно и так, чтобы в палате не слышали.Не надо вам стремиться к семейному счастью. Вам надо ещЁ много лет пожить без полноценной семьи.

Вера Корнильевна опустила глаза.

— Потому что, помните: ваш случай был очень запущенный. Вы к нам прибыли поздно.

Знал Костоглотов, что дело плохо, но так вот прямо услышав от Донцовой, разинул рот.

— М-мда-а-а,промычал он. Но нашЁл утешающую мысль: — Ну, да я думаю — и начальство об этом позаботится.

— Будете, Вера Корнильевна, продолжать ему тезан и пентаксил. Но вообще придЁтся отпустить его отдохнуть. Мы вот что сделаем, Костоглотов: мы выпишем вам трЁхмесячный запас синэстрола, он в аптеках сейчас есть, вы купите — и обязательно наладите лечение дома. Если уколы делать там у вас некому — берите таблетками.

Костоглотов шевельнул губами напомнить ей, что, во-первых, нет у него никакого дома, во-вторых, нет денег, а в-третьих не такой он дурак, чтоб заниматься тихим самоубийством. {310} Но она была серо-зелЁная, измученная, и он раздумал, не сказал.

На том и кончился обход.

Прибежал Ахмаджан: всЁ уладилось, пошли и за его обмундированием. Сегодня он будет с дружком выпивать! А справки-бумажки завтра получит. Он так был возбуждЁн, так быстро и громко говорил, как никогда ещЁ его не видели. Он с такой силой и твЁрдостью двигался, будто не болел эти два месяца с ними здесь. Под чЁрным густым Ёжиком, под мазутно чЁрными бровями глаза его горели как у пьяного и всей спиной он вздрагивал от ощущения жизни — за порогом, сейчас. Он кинулся собираться, бросил, побежал просить, чтоб его покормили обедом вместе с первым этажом.

А Костоглотова вызвали на рентген. Он ждал там, потом лежал под аппаратом, потом ещЁ вышел на крыльцо посмотреть, отчего погода такая хмурая.

ВсЁ небо заклубилось быстрыми серыми тучами, а за ними ползла совсем фиолетовая, обещая большой дождь. Но очень было тепло, и дождь мог полить только весенний.

Гулять не выходило, и снова он поднялся в палату. ЕщЁ из коридора он услышал громкий рассказ взбудораженного Ахмаджана:

— Кормят их, гад буду, лучше, чем солдат! Ну — не хуже! Пайка — кило двести. А их бы говном кормить! А работать — не работают! Только до зоны их доведЁм, сейчас разбегут, прятают и спят целый день!

Костоглотов тихо вступил в дверной проЁм. Над постелью, ободранной от простынь и наволочки, Ахмаджан стоял с приготовленным узелком и, размахивая рукой, блестя белыми зубами, уверенно досказывал свой последний рассказ палате.

А палата вся переменилась — уже ни Федерау не было, ни философа, ни Шулубина. Этого рассказа при прежних составах палаты почему-то Олег никогда от Ахмаджана не слышал.

— И — ничего не строят? — тихо спросил Костоглотов.Так-таки ничего в зоне и не возвышается?

— Ну, строят,сбился немного Ахмаджан.Ну — плохо строят.

— А вы бы — помогли...ещЁ тише, будто силы теряя, сказал Костоглотов.

— Наше дело — винтовка, ихнее дело — лопата! — бодро ответил Ахмаджан.

Олег смотрел на лицо своего товарища по палате, словно видя его первый раз, или нет, много лет его видев в воротнике тулупа и с автоматом. Не развитый выше игры в домино, он был искренен, Ахмаджан, прямодушен.

Если десятки лет за десятками лет не разрешать рассказывать то, как оно есть,непоправимо разблуживаются человеческие мозги, и уже соотечественника понять труднее, чем марсианина.

— Ну, как ты это себе представляешь? — не отставал Костоглотов.Людей — и говном кормить? Ты — пошутил, да? {311} — Ничего не шутил! Они — не люди! Они — не люди! — уверенно разгорячЁнно настаивал Ахмаджан.

Он надеялся и Костоглотова убедить, как верили ему другие тут слушатели. Он знал, правда, что Олег — ссыльный, а о лагерях его он не знал.

Костоглотов покосился на койку Русанова, не понимая, почему тот не вступается за Ахмаджана, но того просто не было в палате.

— А я тебя — за армейца считал. А ты во-от в какой армии служил,тянул Костоглотов.Ты — Берии служил, значит?

— Я никакой Берии не знаю! — рассердился и покраснел Ахмаджан.Кто там сверху поставят — моЁ дело маленькое. Я присягу давал — и служил. Тебя заставят — и ты служил...



|| 33. Счастливый конец >>

 

Родственные ссылки
» Другие статьи раздела Раковый корпус
» Эта статья от пользователя admin

5 cамых читаемых статей из раздела Раковый корпус:
» 17. Иссык-кульский корень
» 1. Вообще не рак
» 6. История анализа
» 9. Tumor cordis
» 33. Счастливый конец

5 последних статей раздела Раковый корпус:
» 1. Вообще не рак
» 2. Образование ума не прибавляет
» 3. ПчЁлка
» 4. Тревоги больных
» 5. Тревоги врачей

¤ Перевести статью в страницу для печати
¤ 


MyArticles 0.6 beta for RUNCMS: by RunCms.ru


  Форум Тема Ответов Просмотров Сообщение
Флейм Каким образом устанавливать власть в стране 0 6154 litipo
15.3.14 17:52
Флейм Болезнь детской наивности 0 5601 litipo
15.3.14 17:49
Общение Русская государственность 4 20374 litipo
15.3.14 17:42
Общение События 1993 года 1 11696 litipo
15.3.14 17:36
Общение росссия = солярис 5 21628 litipo
15.3.14 17:31
»»  Посетить форумы
>

Блок авторизации
Ник

Пароль



Забыли пароль?

Нет учетной записи?
Зарегистрируйтесь!

Чаще читают в прессе:

Объявления

Инфоновости
Сайт об Александре Солженицыне

#Как правильно хранить обувь
#Отправляемся в путешествие: собираем аптечку
#Книги в подарок: как их выбирать?
#Как выбрать качественный автосервис?
#Почему на лице появляются белые подкожные прыщики
#Как выбрать картину в свое жилище?
#Как научиться читать стихи?
#Если вы решили отмечать свадьбу на открытом воздухе
#Весенние каникулы – всей семьей
#Справочники, которые должны быть у каждого



- Генерация страницы: 1.18118 секунд -