Случайное фото
Поддержка сайта
туры в Тайланд из Самары http://interextravel.ru/country/thailand тут.Генераторы горячего тумана РїРѕ материалам http://etnotrade.ru.
Счетчики

Глава 2. Медовый месяц


Автор | 28.11.09 11:30 (Хитов 971)



13

Несу я сознание мира.

Боюсь, что не в силах донесть.

В. Гофман

До опушки — один переклик без малого.

В сени яблонь при тлеющем самоваре

Вечерами чаюют московские баре:

Слева в садике спорят о Ваське Качалове,

На террасе направо читают сценарий.

За кустами белеют мужские фигуры,

Праздных женщин движения — не легки, —

От самих же себя, от своей же культуры

Убегают на лето сюда толстяки —

От редакций и секций, премьер театральных,

От квартирных теснот, телефонной судьбы, —

Убегают сюда, в край ремёсл вышивальных,

Беспривозных базаров, прилавков печальных,

Где сельпо продаёт лишь сухие грибы.

Оттрубивши своё песнословие веку,

Отнеся гонорар к Елисееву,

За сто вёрст сюда сахар везут по рассеянью,

Чемоданами сало и бэкон,

Для хозяйки сговоренной — ситчику в дар,

Для работы полуночной — пачки сигар,

Кофе в зёрнах, вино и запас керосина.

...Над Тарусою сумерки звёздные сини,

Слышен блюдечек позвон и пенье гитар.

Ждут их осенью кассы столицы грешной

И страницы журнальной хвальбы.

В ряд их дач, не по чину — бревёнки потешной,

Кругляши нашей маленькой тихой избы.

Нет в саду у нас кресел и столика чайного,

Нет огней и гостей под навесом крыльца, —

Всё вдвоём... И на пальце твоём — обручального

Золотой отлив кольца.

Нет у нас нагружённого доверху ледника,

Порожнём мы с базара приходим нередко,

Но как мило хлопочешь ты в белом переднике,

Увильнув: «Подгорит», убегаешь к загнетке.

...Драгоценного света дневного крупицы

Вот-вот-вот разойдутся меж теней вечерних, —

Дальше-дальше в окно, ближе-ближе к странице

14

Я слеплю себя строк неразборчивой чернью.

И уж всё отшвырнуть бы давно мне пора,

Встать, схватить тебя за плечи, закружить, —

Не могу, не додумавши, отложить

Годы царствования Петра.

Всё понятно — прогресс! А сидит во мне ересь:

Всю страну на дыбы — по какому праву?

Запишу! Назову его — «шведский тезис»,

Оправдала ли цену свою Полтава?

Двести лет всё победы, победы, победы,

От разора к разору, к войне от войны, —

А разбитые нами на Ворксле шведы

Разжирели, как каплуны.

Рок зловещий российские полчища водит.

Славы мало!

Земли недостало! —

Да...

Видно, слово «победа» не зря происходит

От слова «беда».

Погоди ж, дорогая, окончу, дочту,

Тени вечера выйдут из-за леса —

Мы пойдём, обнявшись, и на нашу чету

Будут встречные взглядывать с завистью.

Вот не думал, что буду на даче

Жить, как дачник исправный живёт...

Есть у каждого годы удачи,

И таким обернулся мне минувший год —

Словно звёздным дождём мне дороги усыпало,

Словно горы верстались мне по плечу,

Словно есть это счастье, и мне оно выпало:

Всё могу, чего захочу!

Под ногами любая наука стлалась,

Быстромудрые бесы вселились, казалось,

В грудь мою — и толкал меня каждый бес,

Одержимый мгновенными планами,

Томы будущих лет взросли до небес

Краснокрылыми великанами,

И вползла ядовитая слава. О славе

Где те юноши, что не чахли?

Незнакомые девушки письма мне слали,

И таинственно письма их пахли.

Содрогалась Европа надменная, отдана

Шагу армий, невиданных раньше,

Чёрным гневом возмездия небо над Лондоном

Застилалось из-за Ламанша,

Воды пенились, судна роились,

Напрягались десанты, готовясь к прыжку... —

В это лето мы поженились

И поехали на Оку.

————

Мы привыкли к южным степям —

Золотая в сто вёрст ладонь,

Ни единого взгорка там

На бегу не встречает конь,

И нигде ни единый лесок

Не вклиняется в звень пшеницы,

И едва только вспыхнет восток, —

Степь до запада озарится.

Здесь же — падей прохлада, здесь — синяя тень,

Ямку каждую дождь наливает всклень,

Позарос, весь в отрожках изрезан овраг,

15

Там спустился в него, там поднялся большак.

Сосны стройные веют на взлобке,

Между ними — дубы вперемес,

Там — ольха, там — берёза. Подымемся. Робко

Вступим в бело-зелёный лес.

Это счастье

Даётся не часто,

А не каждый его оценит —

Забрести вот в такую чащу,

Где листов прошлогодних олово,

Положить к тебе на колени

Голову.

Солнце еле пробрызнет сюда,

Небо еле сюда просветит,

Разве только, беспутный чудак,

Забредёт, заблудившись, ветер

И доносит, как где-то аукают

И хохочут девчёнки-грибовницы,

Помавая ветвями, баюкает:

«Всё достигнется... всё исполнится...»

Ж а л о б а

«А чему исполняться? Чему?

Я о большем и не мечтала.

Всё исполнилось. Почему

Тебе этого счастья мало?

Мало нравлюсь тебе? Плетеницей

Из цветов себе лоб украшу.

Хочешь думать? Какую страницу

Распахнуть тебе в книге нашей?..

...Как бежал молодой дворянин

Со знаменем,

Как очнулся он навзничь, раненым,

С небесами один на один —

И увидел, какой

Покой

Был по небу высокому разлит.

В суматохе большого боя,

Когда к славе рвалась рука,

Разве

Мог увидеть он над собою

Эти медленные облака?..

Но ведь мы-то, ведь мы-то можем!

Посмотри — и сейчас плывут.

Что же ищешь ты, что же?

Я не верю, что люди на свете живут

Кроме нас и ещё там где-то,

Когда ты меня обнимаешь...

Повторяй мне, что любишь меня, только это,

Понимаешь?..

Ты настойчиво, ты упорно

Что-то хмуришься о своём.

Не легко тебе, не просторно

Со мной вдвоём?

Выпить, вытянуть сердце из груди,

Чтобы мой был, чтоб мой был весь!

Я не знаю, что завтра будет, —

Я люблю, что сегодня есть.

Только ты ведь обманешь: кольцо

Моих рук на заре разомкнёшь —

Почужевший, холодный, уйдёшь

Карла Маркса читать на крыльцо.

Станет звонкий пастуший рожок

16

По заре собирать своё стадо,

Я проснусь и увижу, что рядом

Нет тебя, что опять уволок

Тебя жребий твой, выбор жестокий.

Я неделю всего как жена,

А опять просыпаюсь одна

И полдня провожу одинокой.

Милый, славный, ты брови не хмурь

И не бойся — я не заплачу.

Значит, надо забыть мою девичью дурь, —

Мне ведь всё представлялось иначе.

Не мужчина я. Жалобу слабости

Ты прости мне на этот раз...»

И украдкою влажные заблесты

Она пальцем снимает с глаз.

Вот оно!.. Я кошусь с опаскою

На лицо неразгаданно женское...

————

Вспоминаю: акации спуска Крещенского,

Седину оснежённого Новочеркасска...

Мы проходим вокзал, за вокзалом крыльцо,

В сто одёжек окутаны, ждут лихачи, —

И у каждого жёлто манит копьецо

Недрожаще-горящей свечи.

Полусонного мальчика взяв из вагона,

Высоко подсадив, меня взвозят покачливо

В город, на гору, — фаэтоном

Меж сугробов, огромных взгляду ребячьему.

Фаэтон проплывает спокойно, как лебедь,

Лёд цветится огнями в оконных рамах,

И сияет луна в завороженном небе,

Отражаясь в крестах и на куполах храмов.

Позади пятиглавой громады собора —

Попирающий камень строптивый Ермак,

Что ни дом — за твердыней ворот и забора

Взаперти от Советов упрямый казак,

Сберегая теченье обычья богатого,

Своедомно живёт, как живали отцы.

Двудорожным широким проспектом Платова

Заливаются лёгких саней бубенцы:

— Эх, ты, удаль-тоска, раскружить тебя не на что!

Хеп-па-па-берегись застоялых зверей!! —

Богомольный народ, разбредаясь от всенощной,

Подаёт милостыню калечным и немощным

На изглаженных папертях стройных церквей.

Их степенному шествию дерзко невлад,

Хохоча и толкаясь, студенты валят,

Неуёмные, жадные жить, несытые,

В институтской столовой свой ужин выстояв, —

На свиданья, в читальни, в кино, в общежития

Тротуарами улицы Декабристов.

И гудят до полуночи лаборатории,

Ослепительный свет над столами чертёжников,

В клубе — диспут любителей Новой Истории

И Союза Воинствующих Безбожников.

А за ставнями тихих домов затаивший

Неушедших, непойманных, белых, бывших, —

Что за город такой? Всё кипит, но ни слова

Не сойдёт у прохожего с замкнутых губ, —

Стольный город разбитого Войска Донского, —

Антиквар, книгочей, книголюб.

17

Слишком мал понимать, только щурю глазёнки,

Как на сбруе звенящей играет луна,

И не знаю, что в доме, — вот в этом, — ребёнком,

Моя будущая растёт жена.

Семилетье российской лихой безвременщины!

Свист и дым по стране от конца до конца! —

Скольких нас воспитали пониклые женщины,

Сколько нас не знавало руки отца!

Пятилетнею девочкой в кружевцах

Ты отведала первых учений тернии,

Изъяснялась в учтивых французских словах

И разыгрывала этюды Черни.

Ни за дверь, ни в толпу! (Наберётся, ma chПre,

Этих выходок, этих манер!)

Тем охотней узнала ты книгам цену,

А в семейном кругу, в воскресенье,

Дверь из комнаты в комнату делала сцену

Для домашнего представленья.

И когда собирались по сходству подружки,

Повелитель был обществу вашему нервному

Реже — добрый весёлый Пушкин,

Чаще — жёлчный презрительный Лермонтов.

Лет в четырнадцать сердца отчётливей стук,

Что-то смутно томит, что-то поймано понаслышке,

Но посмотришь с холодным вниманьем вокруг,

А вокруг — маль-чишки!..

Так пускай литераторша мажет тетрадки,

Пусть галдит, что герой ваш — одни недостатки, —

Разве это в его фосфорическом взоре?

Бледном лбу? сжатьи губ? и в усах завитых?

Через всё полюбился девчёнке Печорин!

А Печорина нет давно в живых.

Ждёшь, что жизнью тебе уготовано диво,

Но проходит юность, в меру счастливо,

В меру ровно, — а дива нет.

Выпускные экзамены сдав торопливо,

Поступаешь в Универс’тет.

...Образ к образу рядом затенчивым,

Местом меркнущим, местом ярким,

То я вижу тебя на балу студенческом,

То в измученном зноем вечернем парке.

Не Печорина — духов сомнения едких,

Подмело их при сталинских пятилетках.

Их приносное семя и раньше-то плавало,

Не ныряя по омутам русской реки.

А коряги в ней — мы, убеждённости дьяволы, —

Духоборы, самосжигатели,

Бунтари, проповедники, отлучатели,

Просветители, вешатели, большевики!

Угораздило же тебя родиться

В тре-тревожной стране, под разбойный шум,

Где как прежде, где в каждом десятом таится

Протопоп Аввакум.

Однолюб. Однодум.

Я! Я верю до судорог. Мне несвойственны

Колебанья, сомненья, мне жизнь ясна,

И влечёт меня жертвенное беспокойство

От постели, от нежности, ото сна.

Рвёт и рвёт моё мясо Дракон,

И где лапу положит — отдай, оставь ему! —

18

Это Горе Истории, Боль Времён,

Мне волочь его, как анафему!

Да, я звал тебя, звал. А дороги круты.

Я зачем тебя влёк? В каком чаду?

Не иди! Ты слаба. Переломишься ты! —

Я не знаю — я ли дойду...

Рай зелёный... Ничто не радует.

Там столицы взрываются, бомбы падают!

Вся планета в ознобе! планета в трясении! —

Вот! Пишу:

М о е м у п о к о л е н и ю

Родились мы — не для счастья

Бредит, буен мир больной.

Небывалое ненастье

Захлестнёт нас! Будет бой!!

Перед тяжким наступленьем

Пусть же скажут правду нам,

Как умел Владимир Ленин

Говорить её отцам:

Враг — не трус, не слаб, не глуп он! —

В нас не верит тот, кто лжёт.

Мы — умрём!! По нашим трупам

Революция взойдёт!!!

Из Октябрьской мятели

Поколение пришло.

Чтоб потом цвели и пели,

Надо, чтоб оно — легло...

Уж не помню, ещё что слетело

С языка у меня в пылу,

Только помню: жена побледнела

И щекой прислонилась к стволу.

Так я бил, беспощадный и мрачный,

Словом-о-слово, в слово словом.

Этот месяц — первый побрачный,

Называют в России медовым,

Honey-moon окрестили его за проливом,

У французов он назван — la lune de miel,

Одарён и у немцев прозваньем счастливым

Flitter-Wochen — поблескивающих недель.

Как обманчива ласковость этих названий!

Даже камни — притрёшь ли, не обломав?

Два бунтующих сердца! Меж вами

Кто виновен? кто прав?..

Ветер осени

Шепчет на уши.

Лес обрызгало

Желтизной.

Лето кончилось,

И пора уже

В грохот города

Нам домой.

Первый замороз,

Утро терпкое.

Окский катер.

19

Речная рань.

Дом Поленова.

Старый Серпухов.

И дорога

Через Рязань.

Русских станций

Скончанье света.

Все вповалку

До загородок.

Лица в мухах.

Лежат в проходах

В полушубках.

И ждут билетов.

Нет билетов!

Посадки нету.

Манька, где ты?

Маманька, тута!

Кто с мешками,

Без пропусков,

С пропусками

И без мешков.

Смех и молодость

Нам защитою.

Ещё б с ними

Не уместиться!

Встречный ветер

В лицо раскрытое

Облохмачивает

Наши лица.

Звонко-кованый

Быстрый поезд.

Машет мельница

Вдалеке.

Мы уходим

В окно по пояс,

Прижимаясь

Щека к щеке.

Скоро станция.

Ходу сбавило.

— Отодвинься же.

Слышишь, милый?..

На полуслове

Вздрогнула Надя и руку мне боязно

Сжала. И я ей сжал.

С грохотом поезд наш вкопанно стал

Против товарного поезда.

Красные доски вагонов измечены —

Нетто и брутто, осмотр и ремонт, —

Только окошки у них обрешечены

Да через двери — болт.

Красным закатным лучом озарённое,

Вровень над нами пришлось одно

Прутьями перекрещённое

Маленькое окно.

Лбы и глаза и небритые лица —

Сколько их сразу тянулось взглянуть! —

Кажется, там одному не вместиться

Воздуха воли глотнуть.

В грязном поту, в духоте, в изнуреньи,

Скулы до боли друг к другу притиснув,

Глянули злобно на наше цветенье —

Выругались завистно —

Грубо плеснули в лицо нам побранку

20

Липкой несмывчивой грязью! —

Наш отлощённый состав с полустанка

Тронул с негромким лязгом.

Тронул, но ты-ся-че-ле-тье волок он

Нас! нас! нас! —

Вдоль новых и новых закрещенных окон,

Под ненависть новых глаз.

Резко проёмы вагонные хлопали,

Вот уж мы вырвались, вот уж мы во поле!..

Сумерки. Отблики топки по шпалам.

Низко курилась туманцем елань.

... Но как проклятье в ушах звучала,

Но как пророчество не смолкала

Та арестантская брань.

21

* * *

Нет, не тогда это началось, —

Раньше... гораздо раньше...

В детстве моём обозначилось,

В песнях, что пели мне, няньча, —

Крест перепутья

Трудного,

Скрещенных прутьев

Тень,

Ужаса безрассудного

Первый день.

Книг ещё в сумке я в школу не нашивал,

Буквы нетвёрдо писала рука, —

Мне повторяли преданья домашние,

Я уже слышал шуршание страшное —

Чёрные крылья ЧК.

В играх и в радостях детского мира

Слышал я шорох зловещих крыл.

...Где-то на хуторе, близ Армавира

Старый затравленный дед мой жил.

Первовесеньем, межою знакомою

Медленно с посохом вдоль экономии

Шёл, где когда-то хозяином был.

Щурился в небо — солнце на лето.

Сев на завалинке, вынув газету,

Долго смоктал заграничный столбец:

В прошлом году не случилось, но в этом

Будет Советам

Конец.

Может быть, к лучшему умер отец

В год восемнадцатый смертью случайной:

С фронта вернувшийся офицер,

Кончил бы он в Чрезвычайной.

Наши метались из города в город,

С юга на север, с места на место.

Ставни и дверь заложив на запоры

И ощитивши их знаменьем крестным,

Ждали — ночами не спали — ареста.

Дядя уже побывал под расстрелом,

Тётя ходила его спасать;

Сильная духом, слабая телом,

Яркая речью, она умела

Мальчику рассказать.

В годы, когда десятивековая

Летопись русских была изорвана,

Тётя мне в ёмкое сердце вковала

22

Игоря-князя, Петра и Суворова.

Лозунги, песни, салюты не меркли:

«Красный Кантон!.. Всеобщая в Англии!» —

Тётя водила тогда меня в церковь

И толковала Евангелие.

«В бой за всемирный Октябрь!» — в восторге

Мы у костров пионерских кричали... —

В землю зарыт офицерский Георгий

Папин, и Анна с мечами.

Жарко-костровый, бледно-лампадный,

Рос я запутанный, трудный, двуправдный.

Глава 3. Серебряные орехи
 

Родственные ссылки
» Другие статьи раздела Дороженька
» Эта статья от пользователя hanna

5 cамых читаемых статей из раздела Дороженька:
» Глава 9. Прусские ночи
» Глава 1. Мальчики с луны
» Зарождение
» Пословие
» Глава 2. Медовый месяц

5 последних статей раздела Дороженька:
» Зарождение
» Вступление
» Глава 1. Мальчики с луны
» Глава 2. Медовый месяц
» Глава 3. Серебряные орехи

¤ Перевести статью в страницу для печати
¤ 


MyArticles 0.6 beta for RUNCMS: by RunCms.ru




  Форум Тема Ответов Просмотров Сообщение
Обсуждение статей и новостей о Солженицыне ссылка на Солженицына реальна? 4 10506 hanna
12.12.12 01:24
Книги Кому читать "Красное колесо"? 36 83683 Buscadora
8.11.12 20:07
Общение росссия = солярис 4 5981 dicso
15.10.12 00:02
Книги Неизданное 1 5431 hanna
28.8.12 23:09
Книги Почему русские пьют много водки? 31 88879 KosmoMir
22.7.12 00:17
»»  Посетить форумы
Блок авторизации
Ник

Пароль



Забыли пароль?

Нет учетной записи?
Зарегистрируйтесь!

Чаще читают в прессе:

Объявления

Дополнительно


- Генерация страницы: 0.1831 секунд -